Неточные совпадения
Вокруг человека — огромное море жизни:
животные, растения. У них нет рассудка, они не умеют говорить. Но в них
есть самое важное, что и в человеке важнее рассудка и слов.
Толстой говорит про лошадь Вронского Фру-Фру: «она
была одно из тех
животных, которые, кажется, не говорят только потому, что механическое устройство их рта не позволяет им этого».
И не только в
животных есть для Толстого эта тайная, но близкая человеку жизнь.
Есть она и в растениях.
— Это метампсихоза, — сказала Соня, которая всегда хорошо училась и все помнила. — Египтяне верили, что наши души
были в
животных и опять пойдут в
животных.
— Нет, знаешь, я не верю этому, чтобы мы
были в
животных, — сказала Наташа тем же шепотом, хотя и музыка кончилась, — а я знаю, наверное, что мы
были ангелами там где-то и здесь
были и от этого все помним.
В отношении Толстого к своему роману замечается та же рассудочная узость и мертвенность, как в его отношении, например, к «Крейцеровой сонате». Каждая строка «Сонаты» кричит о глубоком и легкомысленном поругании человеком серьезного и светлого таинства любви. Сам же Толстой уверен, что показал в «Сонате» как раз противоположное — что сама любовь
есть «унизительное для человека
животное состояние»,
есть его «падение».
Так в конторе губернской тюрьмы считалось священным и важным не то, что всем
животным и людям даны умиление и радость весны, а считалось священным и важным то, что накануне получена
была за номером бумага».
Всюду вокруг эта близкая, родная душа, единая жизнь, — в людях, в
животных, даже в растениях, — «веселы
были растения», — даже в самой земле: «земля живет несомненною, живою, теплою жизнью, как и все мы, взятые от земли».
Психе, как указывает Нэгельсбах,
есть у Гомера принцип
животной, а не духовной жизни, это, сообразно первоначальному значению слова, — «дух», дыхание человека. Покинув тело, эта психе-душа улетает в подземное царство в виде смутного двойника умершего человека, в виде тени, подобной дыму. (Она лишена чувства, сознания, хотения. — как раз всего того, что составляет «я» человека, его душу в нашем смысле.)
В первобытные времена человек
был еще вполне беспомощен перед природою, наступление зимы обрекало его, подобно
животным или нынешним дикарям, на холод и голодание; иззябший, с щелкающими зубами и подведенным животом, он жил одним чувством — страстным ожиданием весны и тепла; и когда приходила весна, неистовая радость охватывала его пьяным безумием. В эти далекие времена почитание страдальца-бога, ежегодно умирающего и воскресающего, естественно вытекало из внешних условий человеческой жизни.
Женщины хватают жертвенных
животных, голыми руками разрывают их живьем на части и
поедают сырое, дымящееся мясо.
Ницше ясно сознавал то великое значение, какое имеет для жизни это чудесное неведение жизненных ужасов. «Мало того, что ты понимаешь, в каком неведении живут человек и
животное, — говорит он, — ты должен иметь еще и волю к неведению и научиться ей. Необходимо понимать, что вне такого неведения
была бы невозможна сама жизнь, что оно
есть условие, при котором все живущее только и может сохраняться и преуспевать: нас должен покрывать большой, прочный колокол неведения».
«Чтоб вынести тот крайний пессимизм, отзвуки которого тут и там слышатся в моем «Рождении трагедии», чтобы прожить одиноким, «без бога и морали», мне пришлось изобрести себе нечто противоположное.
Быть может, я лучше всех знаю, почему смеется только человек: он один страдает так глубоко, что принужден
был изобрести смех. Самое несчастное и самое меланхолическое
животное, — по справедливости, и самое веселое».
Я стал направлять его взгляд рукой по линии выдающихся и заметных предметов, но, как я ни старался, он ничего не видел. Дерсу тихонько поднял ружье, еще раз внимательно всмотрелся в то место, где
было животное, выпалил и — промахнулся. Звук выстрела широко прокатился по всему лесу и замер в отдалении. Испуганная кабарга шарахнулась в сторону и скрылась в чаще.
Неточные совпадения
Животный ли инстинкт это? или слабый крик души, заглушенной тяжелым гнетом подлых страстей, еще пробивающийся сквозь деревенеющую кору мерзостей, еще вопиющий: «Брат, спаси!» Не
было четвертого, которому бы тяжелей всего
была погибающая душа его брата.
Были там даже и чучела
животных.
Это
была минута полной, непосредственной, чисто
животной радости.
Нет-с, книги книгам рознь. А если б, между нами, //
Был ценсором назначен я, // На басни бы налег; ох! басни — смерть моя! // Насмешки вечные над львами! над орлами! // Кто что ни говори: // Хотя
животные, а всё-таки цари.
Заключал, может
быть, из того, что поверхность сия земная не из чего иного составлена, как из тления
животных и прозябений, что плодородие ее, сила питательная и возобновительная, начало свое имеет в неразрушимых и первенственных частях всяческого бытия, которые, не переменяя своего существа, переменяют вид только свой, из сложения случайного рождающийся.