Неточные совпадения
« — В пятницу вечером я с офицерами пил. Об атеизме говорили и уж, разумеется, бога раскассировали. Рады, визжат. Один седой бурбон-капитан сидел-сидел, все молчал, вдруг становится среди комнаты, и, знаете, громко так,
как бы сам с собой: «
Если бога нет, то
какой же я после этого капитан?» Взял фуражку, развел руками и вышел.
Иван Карамазов учит: «Так
как бога и бессмертия нет, то новому человеку позволительно стать человекобогом, даже хотя
бы одному в целом мире, и с легким сердцем перескочить всякую прежнюю нравственную преграду прежнего раба-человека,
если оно понадобится… Все дозволено». Мысли свои Иван сообщает лакею Смердякову, Смердяков убивает отца-Карамазова при молчаливом невмешательстве Ивана. Иван идет в суд доносить на себя. И черт спрашивает его...
«Для чего же ты туда потащишься,
если жертва твоя ни к чему не послужит? А потому, что ты сам не знаешь, для чего идешь! О, ты много
бы дал, чтобы узнать самому, для чего идешь!.. Ты всю ночь будешь сидеть и решать: идти или нет? Но ты все-таки пойдешь, и знаешь, что пойдешь, сам знаешь, что
как бы ты не решался, а решение уже не от тебя зависит. Пойдешь, потому что не смеешь не пойти. Почему не смеешь — это уж сам угадай, вот тебе загадка!»
В горячих объятиях Дмитрия, сама
как будто опьяненная, Грушенька все же шепчет ему: «подожди, потом…» И
если бы в эту ночь Дмитрия не арестовали, конечно, назавтра призрак Грушенька опять начала
бы с ним свою дразнящую, мучительную игру.
«Где это, — подумал Раскольников, — где это я читал,
как один приговоренный к смерти, за час до смерти, говорит или думает, что
если бы пришлось ему жить где-нибудь на высоте, на скале, и на такой узенькой площадке, чтобы только две ноги можно было поставить, а кругом будут пропасти, океан, вечный мрак, вечное уединение и вечная буря, — и оставаться так, стоя на аршине пространства, всю жизнь тысячу лет, вечность, — то лучше так жить, чем сейчас умирать.
Если бы жизнь кругом они, действительно, почувствовали,
как правду, то,
как правду же, они почувствовали
бы и самое время. Отрицанием же времени, признанием ненужности его они только еще ярче подчеркивают свою полную неспособность к жизни и к ее правде.
— Кто
бы ты ни был, но
если ты есть, и
если существует что-нибудь разумнее того, что теперь совершается, то дозволь ему быть и здесь.
Если же ты мстишь мне за неразумное самоубийство мое — безобразием и нелепостью дальнейшего бытия, то знай, что никогда и никакому мучению,
какое бы ни постигло меня, не сравниться с тем презрением, которое я буду молча ощущать хотя
бы в продолжение миллионов лет мученичества».
Толстой пишет: «
Если бы мне дали выбирать: населить землю такими святыми,
каких я только могу вообразить себе, но только, чтобы не было детей, или такими людьми,
как теперь, но с постоянно прибывающими, свежими от бога детьми, — я
бы выбрал последнее».
Я был в полном недоумении. Но теперь я понимаю. Это Наташа возмутилась в его душе и сказала про самоотверженную девушку: «она — неимущий; в ней нет эгоизма, — и любовь ее пустоцветна». И теперь для меня совершенно несомненно:
если бы в жизни Толстой увидел упадочника-индуса, отдающего себя на корм голодной тигрице, он почувствовал
бы в этом только величайшее поругание жизни, и ему стало
бы душно,
как в гробу под землей.
Ежели от одного звука этого голоса чалая лошадка могла так ошалеть, что было
бы с ней,
если бы она видела всю красавицу-шалунью,
как она, навострив уши, растопырив ноздри и куда-то порываясь и дрожа всем своим молодым и красивым телом, звала ее».
Но
если бы она была женою князя Андрея, — да, слова ее были
бы иные, совсем так же,
как и дети
бы были иные.
Без любви протекли и все восемь лет их брачной жизни. «Любит? — с насмешкою думает Анна. — Разве он может любить?
Если бы он не слыхал, что бывает любовь, он никогда
бы не употреблял этого слова. Он и не знает, что такое любовь. Они не видят, что я видела. Они не знают,
как он восемь лет душил мою жизнь, душил все, что было во мне живого, — что он ни разу не подумал о том, что я живая женщина, которой нужна любовь. Не знают,
как на каждом шагу он оскорблял меня и оставался доволен собой».
Нечего говорить, что для древнего эллина мир вовсе не был так идиллически благополучен, так неизменно ласков,
как рисует Шиллер.
Если бы это было так, то мы имели
бы перед собою очень мало интересную религию блаженных идиотов, одинаково радостно улыбающихся на ласку и удары, на счастье и скорбь.
Верить этому утверждению Ницше решительно невозможно. Уж из биографии его мы знаем, что в детстве он был глубоко религиозен; товарищи даже прозвали его «маленьким пастором». Но
если бы мы даже не знали этого, сами произведения Ницше сказали
бы нам,
каким колоссальным «событием» была для Ницше потеря веры в бога. Стоит только вспомнить знаменитое место из «Веселой науки». Сумасшедший бегает с фонарем средь бела дня и кричит...
«Основная ошибка кроется в том, — говорит Ницше, — что мы, вместо того чтобы понять сознательность лишь
как частность в общей системе жизни, — принимаем ее в качестве масштаба, в качестве высшей ценности жизни…
Если захотеть достаточно широко поставить цель жизни, то она не должна
бы совпадать ни с одной категорией сознательной жизни; наоборот, она должна была
бы еще объяснять каждую из них,
как средство, ведущее к сказанной цели».
Львы мягко прыгали за решеткою, бросались то в одну, то в другую сторону, не спуская глаз с мальчика; глаза горели зеленоватыми, загадочно-смеющимися огоньками, и нельзя было угадать, что сделали
бы львы,
если бы поднять решетку: может быть, растерзали
бы мальчика, — может быть, стали
бы,
как котята, играть с ним.
Но насмешкою было
бы призывать мальчика к радости жизни, говорить ему о великой, священной самоценности жизни, даже
если бы теперь же вырвать его из подвала и вывести на воздух и солнце. Безвозвратно выпита из него живая кровь, выедена сила жизни. В
какой угодно обновленный строй он вошел
бы бессильным на счастье, и в лучшем случае жизнь открылась
бы ему только
как веселая пирушка.
«Когда здоровая природа человека действует,
как целое, когда он чувствует себя в мире,
как в одном великом, прекрасном, достойном и ценном целом, когда гармоническое чувство благоденствия наполняет его чистым, свободным восхищением, — тогда мировое Целое,
если бы оно могло ощущать само себя, возликовало
бы,
как достигшее своей цели, и изумилось
бы вершине собственного становления и существа».
Неточные совпадения
Если бы хоть кто-нибудь из тех людей, которые любят добро, да употребили
бы столько усилий для него,
как вы для добыванья своей копейки!.. да умели
бы так пожертвовать для добра и собственным самолюбием, и честолюбием, не жалея себя,
как вы не жалели для добыванья своей копейки!..
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не знаю…» Так вот происшествия! Но только
если бы вы могли сколько-нибудь себе представить,
как я вся перетревожилась.
— То есть,
если бы он не так со мной поступил; но он хочет,
как я вижу, знаться судом. Пожалуй, посмотрим, кто выиграет. Хоть на плане и не так ясно, но есть свидетели — старики еще живы и помнят.
—
Если бы ты играл,
как прилично честному человеку. Но теперь не могу.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе,
если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору, он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу, с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее, с узелком в руке, и, еще раз окинувши все глазами,
как бы с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.