Едем в тарантасе по дороге. Мужики в телегах сворачивают в стороны и, когда мы проезжаем мимо, почтительно кланяются. Это вообще все встречные мужики, которые никого из нас даже не знали, — просто потому, что мы были господа. К этому мы уж привыкли
я считали это очень естественным. И если мужик проезжал мимо нас, глядя нам в глаза и не ломая шапки, мне становилось на душе неловко и смутно, как будто это был переодетый мужиком разбойник.
Неточные совпадения
Вообще он держался во всем не как гость, а как глава дома, которому везде принадлежит решающее слово. Помню, как однажды он, в присутствии отца моего, жестоко и сердито распекал
меня за что-то. Не могу припомнить, за что. Папа молча расхаживал по комнате, прикусив губу и не глядя на
меня. И у
меня в душе было убеждение, что, по папиному мнению, распекать
меня было не за что, но что он не
считал возможным противоречить дедушке.
Но и они
меня искренно
считали каким-то как бы высшим существом, и
я также искренно
считал их существами низшими.
Они все трое сидели в классе вместе; выражали на лице насмешливое презрение к тому, что говорили учителя За честь
считали по латинскому и по греческому языкам знать еле-еле на тройку, а по математике, физике, истории знать гораздо больше, чем требовалось. Их отношение ко
мне очень
меня обижало, и самолюбие мое страдало жестоко. Вот что нахожу у себя в тогдашнем дневнике...
Я решительно заявлял, что
считаю всякие молитвы совершенно ненужными и оскорбительными для бога, и
мне удавалось отстоять свою позицию.
Физическая красота, но главным образом какие-то неуловимые духовные особенности любимой личности (мужской или женской) заставляют нас именно ее
считать выше всех остальных, представлять ее идеалом всех женщин (
я говорю — женщин, потому что рассматриваю этот вопрос как мужчина), — и именно идеалом, то есть образцом для всех других женщин.
Очень скоро
я заметил, что он много умнее
меня, в спорах более гибок, остроумен и находчив. У
меня всегда было так:
я не скоро замечаю, что такой-то человек более неумен, чем
я, долго его
считаю одинаковым себе; но сразу, но какому-нибудь проявившемуся превосходству надо
мною, заключаю, что человек выше
меня, умнее, и
я долго
считаю его неодинаковым себе.
Убить горбуна
мне? Да ты за кого же
Меня-то
считаешь?
Я вор — иль разбойник?
Дав слово клиенту, держу его честно,
И даром
я платы не брал ни с кого…
Я упрекал папу, что он неправильно вел и ведет воспитание детей; что он воспитывал нас исключительно в правилах личной морали, — будь честен, не воруй, не развратничай; граждан он не
считал нужным в нас воспитывать; не
считал даже нужным раскрывать нам глаза на основное зло всей современной нашей жизни — самодержавие; что воспитывал в нас пай-мальчиков; что это антиморально говорить; „Сначала получи диплом, а потом делай то, что
считаешь себя обязанным делать“: в каждый момент человек обязан действовать так, как ему приказывает совесть, — пусть бы даже он сам десять лет спустя признал свои действия ошибочными.
— Оратор указал на то, что
я служу родине пером. Господа! Трудная это служба!
Я не знаю, есть ли на свете служба тяжелее службы русского писателя, потому что ничего нет тяжелее, как хотеть сказать,
считать себя обязанным сказать, — и не мочь сказать. Когда
я думаю о работе русского писателя,
я всегда вспоминаю слова Некрасова о русской музе — бледной, окровавленной, иссеченной кнутом. И вот, господа,
я предлагаю всем вам выпить не за государя-императора, а
Меня этот разговор очень обрадовал, и
я на минуту
счел действительно возможным появление моего нового рассказа в «Русском богатстве». Иванчин-Писарев, узнав от Михайловского о новом рассказе, ласково
мне улыбался, торопил и при каждой встрече спрашивал, готов ли рассказ.
Я когда-то горячо любил Михайловского,
считаю его одним из своих учителей, — и тем паче
мне теперь невозможно сотрудничество в его журнале.
Так это было не по-московски! Во-первых, ну, полицейский врач, — что же из того? А во-вторых:
счел человек нужным почему-нибудь отказать, — и лицо станет растерянным, глаза забегают… «
Я, знаете, с удовольствием бы… Но, к сожалению, помещение тесное… Несмотря на все желание, никак не могу…» А тут, как острым топором отрубила: «избавьте!»
—
Я бы думал, что призвание поэта — звать народные массы за собою, а не плестись в хвосте их настроений. Отчего бы тогда не воспеть немецких погромов, которые недавно волною прокатились по Москве и которые производили самые подлинные народные массы? Извините, но самое имя ваше безотносительно качеству вашего рассказа мы не
считаем приемлемым для наших сборников.
— Если они
считают меня достойным, то должны бы выбрать независимо от того, откажусь
я или нет. Пусть они действуют так, как им повелит их совесть, а
я буду поступать, как
мне подскажет моя.
Неточные совпадения
— Позвольте еще спросить: ведь эти души,
я полагаю, вы
считаете со дня подачи последней ревизии?
— Нет, брат,
я все ходы
считал и всё помню; ты ее только теперь пристроил. Ей место вон где!
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет,
я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что
считаем почти необходимым их выписать: «Что жизнь наша?
А как стал бы третью тысячу
считать — нет, позвольте:
я, кажется, там, во второй тысяче, седьмую сотню неверно сосчитал, сомнение берет, да бросил бы третью, да опять за вторую, — да этак бы все-то пять…
— Я-с вами так облагодетельствована, и сироты-с, и покойница, — заторопилась Соня, — что если до сих пор
я вас мало так благодарила, то… не
сочтите…