Теперь каждый вечер, выучив наскоро уроки, я садился за Бокля (начал его с первой страницы), закуривал и наслаждался силою умственной работы, и что вот я какую
читаю книгу — Бокля! — как будто уже студент, и что табачный пепел падает на книгу (Некрасов...
Я слушал лекции, усердно записывал их. Ходил в Публичную библиотеку и там
читал книги, рекомендованные профессорами. Читал «Нестора» Шлецера, «Grundriss der Sprachwissenschaft» [«Основы языкознания» (нем.).] Фридриха Мюллера, «О происхождении славянских письмен» Бодянского.
Лекции я посещал усердно. Ходил в Публичную библиотеку и там
читал книги, рекомендованные профессорами, — особенно по русской литературе: я хотел специализироваться в ней. По вечерам, когда Миша ложился спать, я садился за свой стол, курил папиросу за папиросой и в густо накуренной комнате сочинял стихи, читал по-немецки «Фауста» и Гейне и вообще то, что было для себя.
В буфете я старался сесть поближе к месту, где он пил чай, притворялся, что
читаю книгу, и с тайною враждою и завистью слушал, как он говорил о Плещееве, Надсоне и даже самом Михайловском как о личных знакомых.
Неточные совпадения
Во-первых, Один во всей Туле он разъезжал в санках, запряженных в «пару на отлете»: коренник, а с правой стороны, свернув шею кольцом, — пристяжная. Мчится, снежная пыль столбом, на плечах накидная шинель с пушистым воротником. Кучер кричит: «поди!» Все кучера в Туле кричали «берегись!», и только кучер полицмейстера кричал «поди!» Мой старший брат Миша в то время
читал очень длинное стихотворение под заглавием «Евгений Онегин». Я случайно как-то открыл
книгу и вдруг
прочел...
Что нам там смотреть?» Папа принес какие-то
книги,
читаем, как открыли Австралию, про климат, про фауну и флору…
В чем же дело? До сих пор не могу понять, как это случилось, — но всю первую часть
книги я принял за… предисловие. А это я уже и тогда знал, что предисловия авторы пишут для собственного удовольствия, и читатель вовсе их не обязан
читать. И начал я, значит, прямо со второй части…
Раз стою я так,
читаю корешки
книг на полках и вдруг вижу: Ф. Купер.
Когда я был в пятом классе, папа предложил мне
прочесть вместе с ним немецкую
книгу «Richard Lowenherz» — переложение романа «Айвенго» Вальтер-Скотта.
И вот папа предложил мне
читать с ним по вечерам немецкую
книгу и сказал, что когда мы ее всю
прочтем, он мне даст три рубля.
Отрочество, это тот хороший возраст, когда хорошую
книгу хочется перечитать десять, двадцать раз, когда с каждым разом
читать ее все приятнее.
Мне счастье было: у нас много было хороших
книг своих, их не нужно было на две недели брать из библиотеки и спешить
прочесть, они всегда были под рукою.
Так вот. Раз задали нам сочинение: «Влияние географических условий на характер народа». Совершенно случайно, не помню как, натолкнулся я в папиной библиотеке на Бокля, раскрыл
книгу и увидел главу: «Влияние физических законов». Как раз мне на тему. Принес к себе, со страхом попробовал
читать: все равно ничего не пойму! Ведь — Бокль!
И главное было: я убедился, что уже могу
читать серьезные, умные
книги.
Но ты, шестнадцатилетний мальчишка, который и жизни-то еще совершенно не видел, который еще не
прочел ни одной серьезной
книги, — ты так легко отказываешься от бога!
Нарыжный-Приходько очень много
читал, много делал разных выписок. В каморке его всегда горою были навалены
книги самого разного содержания. Парень был очень добродушный и уютный, всегда носился с каким-нибудь проектом. Сейчас он мечтал устроить в родном своем Новгород-Северске городскую общедоступную библиотеку.
Я усердно
читал Михайловского, В. В. (Воронцова), Глеба Успенского, Златовратского,
книги о русской общине, об артелях, о сектантстве.
Сидит за
книгами до двух-трех часов ночи,
читает Писарева и чуть ли даже не запрещенные книжки.
Прочел подаренную ею
книгу «Запечатленный труд», подробную ее автобиографию. Сказал ей...
Генерал жил генералом, хлебосольствовал, любил, чтобы соседи приезжали изъявлять ему почтенье; сам, разумеется, визитов не платил, говорил хрипло,
читал книги и имел дочь, существо невиданное, странное, которую скорей можно было почесть каким-то фантастическим видением, чем женщиной.
Львов в домашнем сюртуке с поясом, в замшевых ботинках сидел на кресле и в pince-nez с синими стеклами
читал книгу, стоявшую на пюпитре, осторожно на отлете держа красивою рукой до половины испеплившуюся сигару.
При кротости этого характера и невозмутимо-покойном созерцательном уме он нелегко поддавался тревогам. Преследование на море врагов нами или погоня врагов за нами казались ему больше фантазиею адмирала, капитана и офицеров. Он равнодушно глядел на все военные приготовления и продолжал, лежа или сидя на постели у себя в каюте,
читать книгу. Ходил он в обычное время гулять для моциона и воздуха наверх, не высматривая неприятеля, в которого не верил.
Неточные совпадения
Домой приехав, пистолеты // Он осмотрел, потом вложил // Опять их в ящик и, раздетый, // При свечке, Шиллера открыл; // Но мысль одна его объемлет; // В нем сердце грустное не дремлет: // С неизъяснимою красой // Он видит Ольгу пред собой. // Владимир
книгу закрывает, // Берет перо; его стихи, // Полны любовной чепухи, // Звучат и льются. Их
читает // Он вслух, в лирическом жару, // Как Дельвиг пьяный на пиру.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в
книгах не видал вреда; // Он, не
читая никогда, // Их почитал пустой игрушкой // И не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
И снова, преданный безделью, // Томясь душевной пустотой, // Уселся он — с похвальной целью // Себе присвоить ум чужой; // Отрядом
книг уставил полку, //
Читал,
читал, а всё без толку: // Там скука, там обман иль бред; // В том совести, в том смысла нет; // На всех различные вериги; // И устарела старина, // И старым бредит новизна. // Как женщин, он оставил
книги, // И полку, с пыльной их семьей, // Задернул траурной тафтой.
Характера он был больше молчаливого, чем разговорчивого; имел даже благородное побуждение к просвещению, то есть чтению
книг, содержанием которых не затруднялся: ему было совершенно все равно, похождение ли влюбленного героя, просто букварь или молитвенник, — он всё
читал с равным вниманием; если бы ему подвернули химию, он и от нее бы не отказался.
В эти горькие, тяжелые минуты развертывал он
книгу и
читал жития страдальцев и тружеников, воспитывавших дух свой быть превыше страданий и несчастий.