Неточные совпадения
—
Ну, Витя, перестань плакать
и садись обедать. А пообедаешь, — можешь, если хочешь, продолжать.
— Виця!
Ну, что ты такое говоришь! Подумай хоть немножко! Директор гимназии —
и нарочно растянулся на пороге!
—
Ну, ведь все равно, уж есть понос. Какая, же разница?
Ну, съем яблоко, — понос был
и останется, больше ничего.
— Девки турецкие
и бабы ходят закрымши лицо, — вроде как бы занавеска висит с головы, только глаза в щелку глядят, да нос оттопыривается.
Ну, конечно, подойдешь, подымешь занавеску у ней, поглядишь.
И, конечно, вообче…
В первый же день знакомства он важно объяснил нам, что Плещеевы — очень старинный дворянский род, что есть такие дворянские фамилии — Арсеньевы, Бибиковы, Воейковы, Столыпины, Плещеевы, — которые гораздо выше графов
и даже некоторых князей.
Ну, тут мы его срезали. Мы ему объяснили, что мы
и сами выше графов, что мы записаны в шестую часть родословной книги. На это он ничего не мог сказать.
—
Ну что, научил вас Володя держать вилку
и ножик?
Не видать мне больше картошки.
Ну, да не беда! Хорошо!.. Папа читал строго, веско, с проникновенностью, — вот так он всегда
и сам говорил нам такое.
И сливался папа с посадником,
и я не мог себе представить, чтоб посадник выглядел иначе, чем папа. Над душою вставало что-то большое, требовательное
и трудное, но подчиняться ему казалось радостным.
Мы наряжались на святках. Когда стали перед обедом переодеваться, я залюбовался собою в зеркало: с наведенными китайскою тушью бровями
и карминовым нежно-красным румянцем на щеках я был просто очарователен. Вечером мы ехали на детский бал к Ладовским.
И у меня мелькнуло: брови-то необходимо смыть, — сразу заметят, а румянец на щеках оставлю. Кто заметит?
Ну, а заметят, — скажу...
—
Ну, вот что! Подарил кто или не подарил, а знайте, — заранее вас предупреждаю: если мы кого из вас застанем здесь, в канаве, то поднимем той юбочку
и всыплем таких горячих, что долго будет помнить!
—
Ну, Витька, пойдем дальше рассказывать. Мы, значит, остановились на том, как пан Данило ехал с хлопцами по Днепру на лодке
и как мертвецы на кладбище поднимались из могил…
—
Ну, а многоглаголание-то, многоглаголание? Неужели бог скорее нас услышит, если мы ему пятьдесят раз скажем: «Господи помилуй! Оспо помил! Оспо помил! Ос-помилос! Помело-с! Помело-с!» Или ектеньи, — чуть не по десять раз в одной службе одно
и то же!
—
И больше ничего? Врешь, что мой цвет плох, только?
Ну, очень скучно!
—
Ну, что ж,
ну, святая! А все побасенки: помер человек, уж вонять начал, — вдруг стал живой
и пошел! Ин-те-рес-но!
Последние два стиха, когда они уже были написаны, — я сообразил, — не мои, а баснописца Хемницера: он себе сочинил такую эпитафию.
Ну что ж! Это ничего. Он так прожил жизнь, —
и я хочу так прожить. Почему же я не имею права этого пожелать? Но утром (было воскресенье) я перечитал стихи,
и конец не понравился: как это молиться о том, чтоб остаться голым!
И сейчас же опять в душе заволновалось вдохновение, я зачеркнул последний стих
и написал такое окончание...
— Угу!
Ну, вот
и хорошо. Мальчишка мой лодырь, будьте с ним построже… Позвать Александра Александровича!
— О-о-о?! Вот так барин!
Ну,
ну, — давай
и ты!
—
Ну, смотрите же, я вам верю. Стыдно вам будет…
И вы тоже, Петр, Герасим. Вы-то уж совсем меня подведете, если завтра вас не добужусь.
Мама беспокоилась:
ну, как я не догадаюсь остаться ночевать на хуторе
и все-таки поеду.
Или, может быть, стихи пропали на почте, не дошли до редакции? Башкиров сказал, что ему говорил библиотекарь, — возможно, стихи запоздали
и появятся в ноябрьской книжке.
Ну, что ж поделаешь! Очевидно, причина в этом. Будем ждать ноябрьской книжки!
В курительной Винников мне рассказал, в чем дело. Катя шепталась с Зиной Коренковой, а Винников говорит: «Я знаю, что вы говорите Зине». — «Нет, не знаете.
Ну, что?» — «Что тут есть один гимназист,
и за него вы отдадите всех нас, грешных».
Все впереди было просто
и обычно: наряжаться, выезжать, танцевать, кокетничать под настороженными взглядами родителей: «
Ну, что? клюет?»
И ждать, когда кто возьмет замуж.
Прочь печаль, сомненья, слезы, —
Прояснилось солнце вновь!
Снова — грезы, грезы, грезы,
Снова прежняя любовь!
Га, судьба! В тоске рыдая,
Я молился, жизнь кляня,
Чтоб опять любовь былая
Воротилась для меня.
Ты смеялась надо мною, —
Проклял я тебя тогда,
И отбил себе я с бою
То, что ты мне отняла.
Ну, смотри же: с прежней лаской
Смотрит взор тот на меня!
Все исчезло вздорной сказкой, —
Все!.. Ура… Она моя!
— Сказки!.. Да вы знаете ли, батенька мой, что одни эти сказки стоят всей «новой» литературы за последние двадцать лет, — всех ваших Помяловских, Щедриных
и Глебов Успенских! Вы только посмотрите, какой там слог! Ну-ка, покажите мне где-нибудь еще такой слог! Нет, я говорю, покажите, где есть еще такой слог! А? Ага! Кхх! Ха-ха!
— Слог?
Ну, деточка, об этом мы говорить не будем. Вы раньше почитайте передовицы Аксакова в «Руси», а тогда вот
и спрашивайте, для чего нужен слог. А вы мне лучше объясните, что такого хорошего сделал ваш Белинский?
Ну,
и берите себе вашего Некрасова!
—
Ну, скажи, пожалуйста, объясни мне: чего вы рассчитывали достигнуть этой глупой вашей маршировкой по улицам Петербурга? Вас — несколько сот безоружных мальчишек. А в Петербурге десятки дивизий отборнейших войск. Что ж, вы думали справиться с ними? Да на вас их
и высылать бы не стали. Довольно было бы полсотни казаков с нагайками.
И для этой глупости разбить всю свою судьбу, отказаться от возможности образования
и поступить писцом куда-нибудь в контору нотариуса! Ты мне объясни: чего вы думали достигнуть?
—
Ну,
и что же? Сам ты этого не понимал? Конечно, понимал. Ты для этого достаточно разумен. Почему же ты все-таки пошел? Стыдился товарищей, боялся, что назовут трусом? Вспомни, что сказал по этому поводу Роберт Пиль: „Быть трусом — позорно; но еще позорнее выказывать храбрость только из боязни, что тебя назовут трусом“.
—
Ну, а если бы десятилетний мальчик вздумал для блага человечества взорвать динамитный склад в центре города, — сказал ли бы ты ему: „Действуй так, как тебе приказывает совесть“, или объяснил бы ему, что он еще слишком молод, чтоб отыскивать пути к благу человечества, что раньше нужно ему поучиться арифметике
и орфографии.
— Викентий, друг мой милый! Я очень дорожу твоею дружбой. Ты такой чистый
и умилительно-наивный, хотя вовсе не глупый. Я совсем себя иначе начинаю чувствовать, когда с тобою… — Оживился
и сказал: —
Ну, одевайся поприличнее, едем!
Ну, он, конечно, с этим окончанием не стал спешить
и уже тридцать пять лет, к негодованию
и бешенству прямых наследников, все получал свои двести рублей.
— Ну-ка, Екатерина Адамовна, мазурочку! Катя, скрывая улыбку, села за рояль, молодой человек взял за руку Любу
и с серьезным, деловым лицом помчался с нею по сверкающему паркету.
—
Ну? Доплясалась? Скоро! Так
и можно было ждать.
И вдруг в мозг быстро впилась мысль: «А
ну забуду, что хотел сказать?!»
И сейчас же все забыл.
— Холера от кого — от бога идет?
Ну,
и уповай на бога, молись, кайся во грехах. А для них что бог, что помойная яма — все одно.
Так это было не по-московски! Во-первых,
ну, полицейский врач, — что же из того? А во-вторых: счел человек нужным почему-нибудь отказать, —
и лицо станет растерянным, глаза забегают… «Я, знаете, с удовольствием бы… Но, к сожалению, помещение тесное… Несмотря на все желание, никак не могу…» А тут, как острым топором отрубила: «избавьте!»
Ну, разве от одной этой подробности образ «стальной революционерки» Веры Фигнер не становится живее, ближе
и милее?
— Я чувствую, что бледнею, — рассказывал Андреев. — Однако сдержался. Спрашиваю: «Вы куда едете, товарищи?» Они угрюмо смотрят в сторону: «Мы вам не товарищи». Меня взорвало. «Послушайте! Знакомы вы хоть сколько-нибудь с современной русской литературой?» — «
Ну, знакомы». — «Слыхали про Леонида Андреева?» — «Конечно». — «Это я». — «Мы вам не верим». Тогда я достал свой паспорт
и показал им. Полная перемена, овации,
и пароход отошел с кликами: «Да здравствует Леонид Андреев!»
—
Ну, теперь я готов принять
и вашу «Жизнь человека» с ее плоским содержанием.
— Умирая, она мне сказала: «Ты должен остаться жить, ты…»
Ну, не скажу, как она выразилась, словом, — «ты — большой писатель, ты должен довершить, что задумал». Ведь она все мои планы, все замыслы знала близко…
И потом — мне сама она этого не могла сказать, она поручила своей матери передать мне это после смерти: «Скажи ему, чтоб он женился».
И прибавила: «только так, как я, его никто не будет любить».
Неточные совпадения
Так мысль ее далече бродит: // Забыт
и свет
и шумный бал, // А глаз меж тем с нее не сводит // Какой-то важный генерал. // Друг другу тетушки мигнули, //
И локтем Таню враз толкнули, //
И каждая шепнула ей: // «Взгляни налево поскорей». — // «Налево? где? что там такое?» — // «
Ну, что бы ни было, гляди… // В той кучке, видишь? впереди, // Там, где еще в мундирах двое… // Вот отошел… вот боком стал… — // «Кто? толстый этот генерал?»
«Я?» — «Да, Татьяны именины // В субботу. Оленька
и мать // Велели звать,
и нет причины // Тебе на зов не приезжать». — // «Но куча будет там народу //
И всякого такого сброду…» — // «
И, никого, уверен я! // Кто будет там? своя семья. // Поедем, сделай одолженье! //
Ну, что ж?» — «Согласен». — «Как ты мил!» // При сих словах он осушил // Стакан, соседке приношенье, // Потом разговорился вновь // Про Ольгу: такова любовь!
Прощай, свидетель падшей славы, // Петровский замок.
Ну! не стой, // Пошел! Уже столпы заставы // Белеют; вот уж по Тверской // Возок несется чрез ухабы. // Мелькают мимо будки, бабы, // Мальчишки, лавки, фонари, // Дворцы, сады, монастыри, // Бухарцы, сани, огороды, // Купцы, лачужки, мужики, // Бульвары, башни, казаки, // Аптеки, магазины моды, // Балконы, львы на воротах //
И стаи галок на крестах.
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы смотрел, // Махнул рукою напоследок — //
И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было: как
и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, //
Ну точно та же, как была.
В тоске сердечных угрызений, // Рукою стиснув пистолет, // Глядит на Ленского Евгений. // «
Ну, что ж? убит», — решил сосед. // Убит!.. Сим страшным восклицаньем // Сражен, Онегин с содроганьем // Отходит
и людей зовет. // Зарецкий бережно кладет // На сани труп оледенелый; // Домой везет он страшный клад. // Почуя мертвого, храпят //
И бьются кони, пеной белой // Стальные мочат удила, //
И полетели как стрела.