Неточные совпадения
На груди, на плечах и на бедрах я вывел себе красными
чернилами буквы М. П. и каждый день возобновлял их. Товарищи мои
в гимназии все знали, что я влюблен. Один, очень умный, сказал мне, что влюбленный
человек обязательно должен читать про свою возлюбленную стихи. Я не знал, какие нужно. Тогда он мне добыл откуда-то, я их выучил наизусть и таинственно читал иногда Юле. Вот они...
И вдруг странно становилось: этот толстый неработающий
человек в парусиновом пиджаке, — ему одному принадлежит весь этот простор кругом, эти горы сена и холмы золотистого зерна, и что на него одного работают эти десятки
черных от солнца, мускулистых мужчин и женщин.
Характерные семейные особенности: у
черных — бесстрашие перед жизнью, большая активность, всегда ожидание всего самого лучшего, организаторские способности, уменье легко сближаться с
людьми; с другой стороны, — неразборчивость
в средствах, грубость
в обращении с
людьми, самоуверенность.
В белой темноте зимней ночи навстречу мне шел высокий
черный человек. Я сошел с тротуара на улицу, как будто мне нужно было на другую сторону.
Человек круто повернул и пошел ко мне. Я отбежал.
Хорошо одетый, очень невысокий и худой молодой
человек, с узким бледным лицом и странно-густою окладистою каштанового бородкою;
черные колючие глаза; длинными, неврастеническими пальцами постоянно подкручивает усы. Был он курсом старше меня, тоже на филологическом факультете. Знаком я с ним не был. На него все потихоньку указывали: уже известный поэт, печатается
в лучших журналах. Дмитрий Мережковский. Я и сам читал
в журналах его стихи. Нравились.
А Минский рисовал своеобразное счастье, которое испытывает
человек, дошедший до крайних границ отчаяния. Прокаженный. Все с проклятием спешат от него прочь. Все пути к радости для него закрыты. Одинокий, он лежит и рыдает
в пустыне
в черном, беспросветном отчаянии. Постепенно слезы становятся все светлее, страдание очищается, проясняется, и
в самой безмерности своих страданий проклятый судьбою
человек находит своеобразное, большое счастье...
Странно было подумать: весь этот запутанный клубок отчаяния, неверия, бездорожья,
черных мыслей о жизни, горьких самообвинений — клубок,
в котором все мы бились и задыхались, — как бы он легко мог размотаться, какие бы широкие дороги открылись к напряженной, удовлетворяющей душу работе, как легко могла бы задышать грудь, только захоти этого один
человек!
Сошлись мы вместе, сидели и молчали. Читали его предсмертное письмо.
В нем Порфиров просил товарищей простить ему его страшное преступление против общества: но он потерял веру
в себя,
в свои силы,
в окружающих
людей. Почувствовал нравственный упадок и
в доказательство сообщал, что прежде ограничивался
черным хлебом, а
в последнее время ему стало хотеться булок и кренделей.
Приятелей наших встретили в передней два рослые лакея в ливрее; один из них тотчас побежал за дворецким. Дворецкий, толстый
человек в черном фраке, немедленно явился и направил гостей по устланной коврами лестнице в особую комнату, где уже стояли две кровати со всеми принадлежностями туалета. В доме, видимо, царствовал порядок: все было чисто, всюду пахло каким-то приличным запахом, точно в министерских приемных.
Не успели Скорняковы по первой чашке чая выпить, как новые гости приехали: купец из города, Самсон Михайлыч Дюков, да пожилой
человек в черном кафтане с мелкими пуговками и узеньким стоячим воротником, — кафтан, какой обыкновенно носят рогожские, отправляясь к службе в часовню.
Неточные совпадения
Блажен, кто смолоду был молод, // Блажен, кто вовремя созрел, // Кто постепенно жизни холод // С летами вытерпеть умел; // Кто странным снам не предавался, // Кто
черни светской не чуждался, // Кто
в двадцать лет был франт иль хват, // А
в тридцать выгодно женат; // Кто
в пятьдесят освободился // От частных и других долгов, // Кто славы, денег и чинов // Спокойно
в очередь добился, // О ком твердили целый век: // N. N. прекрасный
человек.
А что? Да так. Я усыпляю // Пустые,
черные мечты; // Я только
в скобках замечаю, // Что нет презренной клеветы, // На чердаке вралем рожденной // И светской
чернью ободренной, // Что нет нелепицы такой, // Ни эпиграммы площадной, // Которой бы ваш друг с улыбкой, //
В кругу порядочных
людей, // Без всякой злобы и затей, // Не повторил стократ ошибкой; // А впрочем, он за вас горой: // Он вас так любит… как родной!
Иван Антонович как будто бы и не слыхал и углубился совершенно
в бумаги, не отвечая ничего. Видно было вдруг, что это был уже
человек благоразумных лет, не то что молодой болтун и вертопляс. Иван Антонович, казалось, имел уже далеко за сорок лет; волос на нем был
черный, густой; вся середина лица выступала у него вперед и пошла
в нос, — словом, это было то лицо, которое называют
в общежитье кувшинным рылом.
Он был бледный, убитый,
в том бесчувственно-страшном состоянии,
в каком бывает
человек, видящий перед собою
черную, неотвратимую смерть, это страшилище, противное естеству нашему…
Нельзя утаить, что почти такого рода размышления занимали Чичикова
в то время, когда он рассматривал общество, и следствием этого было то, что он наконец присоединился к толстым, где встретил почти всё знакомые лица: прокурора с весьма
черными густыми бровями и несколько подмигивавшим левым глазом так, как будто бы говорил: «Пойдем, брат,
в другую комнату, там я тебе что-то скажу», —
человека, впрочем, серьезного и молчаливого; почтмейстера, низенького
человека, но остряка и философа; председателя палаты, весьма рассудительного и любезного
человека, — которые все приветствовали его, как старинного знакомого, на что Чичиков раскланивался несколько набок, впрочем, не без приятности.