Неточные совпадения
Отец мой был поляк и католик. По семейным преданиям, его отец, Игнатий Михайлович, был очень богатый человек, участвовал в польском восстании 1830–1831 годов, имение его было конфисковано, и он вскоре умер в бедности. Отца моего взял
к себе на воспитание его дядя, Викентий Михайлович, тульский помещик, штабс-капитан русской службы в отставке, православный. В университете отец сильно нуждался; когда кончил
врачом, пришлось думать о куске хлеба и уехать из Москвы. Однажды он мне сказал...
Но естественным результатом увеличения количества
врачей было то, что часть практики переходила
к новоприбывшим.
Отец был популярнейшим в Туле детским
врачом, легко умел подходить
к больным детям и дружить с ними, дети так и тянулись
к нему.
У папы на Верхне-Дворянской улице был свой дом, в нем я и родился. Вначале это был небольшой дом в четыре комнаты, с огромным садом. Но по мере того как росла семья, сзади
к дому делались все новые и новые пристройки, под конец в доме было уже тринадцать — четырнадцать комнат. Отец был
врач, притом много интересовался санитарией; но комнаты, — особенно в его пристройках, — были почему-то с низкими потолками и маленькими окнами.
Было так. Папа считался лучшим в Туле детским
врачом. Из Ясной Поляны приехал Лев Толстой просить папу приехать
к больному ребенку. Папа ответил, что у него много больных в городе и что за город он не ездит. Толстой настаивал, папа решительно отказывался. Толстой рассердился, сказал, что папа как
врач обязан поехать. Папа ответил, что по закону
врачи, живущие в городе, за город не обязаны ездить. Расстались они враждебно.
А работа
врача нужна везде и всегда, независимо от того, как
к тебе относится начальство.
Папа говорил, что все сложилось
к лучшему, что Маня может поступить на фельдшерские курсы при тульской городской больнице, что под руководством его и знакомых
врачей она тут даже лучше сможет изучить практическую сторону дела, а по теоретическим предметам он сам будет с нею заниматься.
Несостоятельный больной, не имевший возможности пригласить
к себе на дом
врача, обращался в поликлинику, и она посылала
к нему студента последнего курса.
А в голове роились образы и властно требовали воплощения:
врач «без дороги», не могущий довольствоваться своею непосредственною врачебного работою, наркотизирующийся ею, чтобы заглушить неудовлетворимую потребность в настоящем, широком деле; хорошая, ищущая русская девушка; работа
врача на холере и гибель от стихийного взрыва недоверия некультурной массы
к интеллигенции, идущей
к ней на помощь.
К осени 1900 года я окончил свои «Записки
врача», которые писал пять лет.
Так это было не по-московски! Во-первых, ну, полицейский
врач, — что же из того? А во-вторых: счел человек нужным почему-нибудь отказать, — и лицо станет растерянным, глаза забегают… «Я, знаете, с удовольствием бы… Но,
к сожалению, помещение тесное… Несмотря на все желание, никак не могу…» А тут, как острым топором отрубила: «избавьте!»
Это была смертельная послеродовая болезнь Александры Михайловны. Через несколько дней она умерла. Леонид Николаевич горько винил в ее смерти берлинских
врачей.
Врачей в таких случаях всегда винят, но, судя по его рассказу, отношение
врачей действительно было возмутительное. Новорожденного мальчика Данилу взяла
к себе в Москву мать Александры Михайловны, а Леонид Николаевич со старшим мальчиком Димкою и своего матерью Настасьей Николаевной поселился на Капри, где в то время жил Горький.
Отправились мы втроем: тульский либеральный земец Г., один знакомый земский
врач и я. Выехали мы из Тулы на ямской тройке, часов в 11 утра. На лицах моих спутников я читал то же чувство, какое было у меня в душе, — какое-то почти религиозное смятение, ужас и радость. Чем ближе
к Ясной Поляне, тем бледнее и взволнованнее становились наши лица, тем оживленнее мы сами.
И вот, как будто в эти руки он уверенно взял вожжи — привычным жестом опытного ездока — и повел разговор, — легко, просто, незаметно втягивая всех в беседу. Заговорил со мною о моих «Записках», потом обратился
к приехавшему с нами земскому
врачу...
Лев Николаевич обратился
к домашнему
врачу, стал рассказывать о своем сердце, спросил, продолжать ли принимать назначенные капли.
Врач взял его за пульс, а Лев Николаевич с покорным, детским ожиданием смотрел на него.
И еще сильнее я почувствовал эту его грусть, когда через несколько дней, по телефонному вызову Антона Павловича, пришел
к нему проститься. Он уезжал в Москву, радостно укладывался, говорил о предстоящей встрече с женою, Ольгой Леонардовной Книппер, о милой Москве. О Москве он говорил, как школьник о родном городе, куда едет на каникулы; а на лбу лежала темная тень обреченности. Как
врач, он понимал, что дела его очень плохи.
Должно быть, голова!» «Одесские новости» напечатали полученное редакцией анонимное письмо
врача, который писал: «Каждый порядочный
врач относится с презрением
к дегенерату Вересаеву.
Общество кременчугских
врачей прислало мне официальное письмо, где сообщало, что оно в течение трех заседании подвергло подробному обсуждению книгу и «пришло
к заключению, что Ваша книга имеет громадное общественное значение, и постановило выразить Вам глубокую признательность за столь правдивое изображение в художественной форме многих насущных вопросов врачебного быта и общественно-медицинских отношений».
Должен сказать: общее отношение врачебной среды
к моей книге внушило мне самое глубокое уважение
к нашим
врачам.
Неточные совпадения
Городничий. Да, и тоже над каждой кроватью надписать по-латыни или на другом каком языке… это уж по вашей части, Христиан Иванович, — всякую болезнь: когда кто заболел, которого дня и числа… Нехорошо, что у вас больные такой крепкий табак курят, что всегда расчихаешься, когда войдешь. Да и лучше, если б их было меньше: тотчас отнесут
к дурному смотрению или
к неискусству
врача.
Стародум. Мой друг! Ошибаешься. Тщетно звать
врача к больным неисцельно. Тут
врач не пособит, разве сам заразится.
Правдин. Затем, зачем
к больным
врача призывают.
Самгин наблюдал шумную возню людей и думал, что для них существуют школы, церкви, больницы, работают учителя, священники,
врачи. Изменяются
к лучшему эти люди? Нет. Они такие же, какими были за двадцать, тридцать лег до этого года. Целый угол пекарни до потолка загроможден сундучками с инструментом плотников. Для них делают топоры, пилы, шерхебели, долота. Телеги, сельскохозяйственные машины, посуду, одежду. Варят стекло. В конце концов, ведь и войны имеют целью дать этим людям землю и работу.
Деловито наивное бесстыдство этой девушки и то, что она аккуратно, как незнакомый
врач за визит, берет с него деньги, вызывало у Самгина презрение
к ней.