Неточные совпадения
Когда сведения, почерпнутые из лекций Александра Шмидта, мы выкладывали перед другими
профессорами, они ахали, спрашивали, где мы откопали это старье, и, услышав
имя Александра Шмидта, со скрытою усмешкою почтительно замолкали.
Общую патологию читал
профессор Рихард Тома, ученый с хорошим научным
именем.
Мировой ученый,
имя которого стоило каких угодно высоких чинов, обижался, если его называли «господин
профессор», а не «господин тайный советник».
В грязной комнатке, заваленной стопами бумаги, пахло керосином от типографского мотора и скипидаром. Суровый господин в золотых очках, услыхав
имя профессора, расцвел, почтительно усадил его и сочувственно выслушал.
Они жили в небольшом сереньком домике с стеклянною галереею, в конце которой была дверь с небольшою медною дощечкою, на которой вместо
имени профессора значилась следующая странная латинская надпись: «Nisi ter pulsata aperietur tibi porta, honestus abeas», то есть: «Если по троекратном стуке дверь тебе не отворится, то знай честь и отходи прочь».
О луче и катастрофе 28-го года еще долго говорил и писал весь мир, но потом
имя профессора Владимира Ипатьевича Персикова оделось туманом и погасло, как погас и самый открытый им в апрельскую ночь красный луч.
Неточные совпадения
Если студент университета, Ляпин спросит, какого факультета, и сам назовет его
профессоров, а если ученик школы живописи, спросит — в каком классе, в натурном ли, в головном ли, и тоже о преподавателях поговорит, причем каждого по имени-отчеству назовет.
Жили в Казани и шумно и привольно, но по части высшей „интеллигенции“ было скудно. Даже в Нижнем нашлось несколько писателей за мои гимназические годы; а в тогдашнем казанском обществе я не помню ни одного интересного мужчины с литературным
именем или с репутацией особенного ума, начитанности.
Профессора в тамошнем свете появлялись очень редко, и едва ли не одного только И.К.Бабста встречал я в светских домах до перехода его в Москву.
Но особенно плохой дикцией и диалектикой отличался
профессор Бухгейм — создатель новейшей фармакологии, и Рейсснер, анатом, обессмертивший себя отпрепарированием маленькой неровности в ушной кости, которое носит его
имя:"Recessus Reissnerii".
Стракош сделал себе
имя как публичный чтец драматических вещей и в этом качестве приезжал и в Россию. При его невзрачной фигуре и дикции с австрийским акцентом он, на мою оценку, не представлял собою ничего выдающегося. Как преподаватель он в драме и трагедии держался все-таки немецко-условного пафоса, а для комедии не имел ни вкуса, ни дикции, ни тонкости парижских
профессоров — даровитых сосьетеров"Французской комедии".
В Петербурге я не оставался равнодушным ко всему тому, что там исполнялось в течение сезона. Но, повторяю, тогдашние любители не шли дальше виртуозности игры и пения арий и романсов. Число тех, кто изучал теорию музыки, должно было сводиться к ничтожной кучке. Да я и не помню
имени ни одного известного
профессора"генерал-баса", как тогда называли теорию музыки.