Неточные совпадения
Тем удивительнее и
тем трогательнее была ее любовь к мужу, — католику и поляку; больше
того, — во
время женитьбы отец даже был неверующим материалистом, «нигилистом». Замужество матери возмутило многих ее родных. И произошло оно
как раз
в 1863 году, во
время восстания Польши. Двоюродный брат мамы, с которым она была очень дружна, Павел Иванович Левицкий, богатый ефремовский помещик, тогда ярый славянофил (впоследствии известный сельский хозяин), совершенно даже прервал с мамой всякое знакомство.
Мама,
как узнала, пришла
в ужас: да что же это! Ведь этак и убить могут ребенка или изуродовать на всю жизнь! Мне было приказано ходить
в гимназию с двоюродным моим братом Генею, который
в то время жил у нас. Он был уже во втором классе гимназии. Если почему-нибудь ему нельзя было идти со мной,
то до Киевской улицы (она врагу моему уже была не по дороге) меня провожал дворник. Мальчишка издалека следил за мною ненавидящими глазами, —
как меня тяготила и удивляла эта ненависть! — но не подходил.
Дома у нас мне показалось и тесно, и грязно, и невкусно. Коробило,
как фамильярно держится прислуга. И
в то же
время за многое, что, — мне вспоминалось, — я делал
в Богучарове, мне теперь было смутно-стыдно.
Она продела свою руку мне за локоть, и я повел ее под руку; это у нас не было принято, это была
как будто игра, и
в то же
время было доверчиво-интимно.
Какая бы роль ни была маленькая,
в исполнении Стравинского она загоралась ярким бриллиантом и светилась, приковывая к себе общее внимание. Наемный убийца-брави Спарафучиле
в «Риголетто». Сорок лет прошло, а и сейчас он передо мной стоит, — длинный, худой, зловещий, обвеянный ужасом темного притона, и
в то же
время своеобразно-честный, высоко блюдущий честь профессионала-убийцы.
Как-то я
в то время спросил одного москвича, кто у них
в этой опере поет Скулу, «
Какого Скулу?
Стихотворения этого не помню, помню лишь кусочки. Было оно напыщенно,
как все, что писалось мною
в то время.
— Сашка! Я давно уже тебя люблю, только стеснялся сказать. Вижу, идешь ты по коридору, даже не смотришь на меня… Господи! — думаю. — За что? Уж я ли к нему… Друг мой дорогой! И с удивлением слушал самого себя. Говорят, — что у трезвого на уме,
то у пьяного на языке; неужели я, правда, так люблю этого длинного дурака?
Как же я этого раньше сам не замечал? А
в душе все
время было торжествование и радость от
того, что мне сказал Шлепянов.
Вот
какие течения намечались
в то время в студенческой среде.
Никогда впоследствии толстовство не имело
в студенчестве такого успеха,
как в то время.
Если и
в петербургское мое
время общее настроение студенчества было нерадостное и угнетенное,
то теперь,
в конце восьмидесятых и начале девяностых годов, оно было черное,
как глухая октябрьская ночь.
Рабинович перед моим отъездом настаивал перед Карповым, чтоб дать мне наградные за добросовестную работу,
тем более, что получал я сто рублей — много ниже средней нормы,
какую в то горячее
время платили студентам-медикам.
К
тому же неистовая вражда его к марксистам стала
в последнее
время как будто ослабевать.
Я
в то время служил ассистентом
в больнице
в память Боткина и
как раз
в воскресенье дежурил.
Первый портрет — 1877 года, когда ей было двадцать пять лет. Девически-чистое лицо, очень толстая и длинная коса сбегает по правому плечу вниз. Вышитая мордовская рубашка под черной бархатной безрукавкой. На прекрасном лице — грусть, но грусть светлая, решимость и глубокое удовлетворение. Она нашла дорогу и вся живет революционной работой,
в которую ушла целиком. «Девушка строгого, почти монашеского типа». Так определил ее Глеб. Успенский,
как раз
в то время познакомившийся с нею.
Андреев обязательно каждую свою новую вещь проводил через «Среду», и приятно было смотреть,
как жадно
в то время выслушивал он всякую, самую неблагоприятную критику.
— Смотрим
в окно, — идет Леонид, угрюмый, мрачный, видно, все
время с покойниками беседовал. Инкубы, суккубы… Мы все делаем мрачные рожи. Он входит. Повесив носы, заговариваем о похоронах, о мертвецах, о
том,
как факельщики шли вокруг гроба покойного Ивана Иваныча… Леонид взглянет: «А я сейчас был на Монте Тиберио,
как там великолепно!» Мы, мрачно хмуря брови, — свое…
В последней фразе очевидная опечатка. «Кончать мне с тобой или нет?». Я совершенно был не осведомлен о взаимоотношениях Горького и Андреева и никаких тут советов Андрееву дать бы не мог. Но Андреев,
как это видно и из этих моих воспоминаний, остро думал
в то время о самоубийстве. Фразу, очевидно, следует читать: «Кончать мне с собой или нет?»
Но учится и работает не
в том смысле,
как в то время это понималось
в революционной среде, а
в специально чеховском смысле: учится вообще наукам и вообще работает,
как, например, работали у Чехова дядя Ваня и Соня
в пьесе «Дядя Ваня».
Самое трудное
в ведении дел издательства была необходимость непрерывной борьбы с
той обывательщиной, которую все
время старалось проводить общество «Среда» с возглавлявшими ее братьями Буниными. Мне, кажется, уже приходилось писать о московских «милых человеках», очень друг к другу терпимых, целующихся при встречах, очень быстро переходящих друг к другу на ты. Помню,
как коробило это беллетриста д-ра С. Я. Елпатьевского...
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. //
Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь
то туфлю,
то журнал.
Условий света свергнув бремя, //
Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре наших дней.
Весь вечер Ленский был рассеян, //
То молчалив,
то весел вновь; // Но
тот, кто музою взлелеян, // Всегда таков: нахмуря бровь, // Садился он за клавикорды // И брал на них одни аккорды, //
То, к Ольге взоры устремив, // Шептал: не правда ль? я счастлив. // Но поздно;
время ехать. Сжалось //
В нем сердце, полное тоской; // Прощаясь с девой молодой, // Оно
как будто разрывалось. // Она глядит ему
в лицо. // «Что с вами?» — «Так». — И на крыльцо.
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться,
как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К
тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести, наш кумир! // И вот на чем вертится мир!
Полицеймейстер, точно, был чудотворец:
как только услышал он,
в чем дело,
в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого
в лакированных ботфортах, и, кажется, всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил только: «Понимаешь!» — а уж там,
в другой комнате,
в продолжение
того времени,
как гости резалися
в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки и балыки, — это все было со стороны рыбного ряда.