Неточные совпадения
На все, что
кругом, отец не мог смотреть, не пытаясь вложить
в это своих знаний и творчества.
Помню
в детстве отшатывающий, всю душу насквозь прохватывающий страх перед темнотой. Трусость ли это у детей — этот настороженный, стихийный страх перед темнотой? Тысячи веков дрожат
в глубине этого страха, — тысячи веков дневного животного: оно ничего
в темноте не видит, а
кругом хищники зряче следят мерцающими глазами за каждым его движением. Разве не ужас? Дивиться можно только тому, что мы так скоро научаемся преодолевать этот ужас.
В первый раз, когда он напал на меня, я больше всего был потрясен не столько даже самим нападением, сколько отношением к нему всех
кругом.
Стали расхаживать, как большие, и чинно беседовали. Юля захотела показать девочкам щенков Каштанки, но калитка на двор оказалась запертой. Была она гладкая,
в сажень высоты. Юля собралась бежать
кругом через кухню, чтоб отпереть калитку. Я сказал...
Но самое замечательное, самое непонятное и всего больше поражавшее мой ум было
в нем то, что он только очень редкие фразы говорил по-русски, больше же всего говорил на великолепном французском языке, хотя
кругом ни одного француза не было.
В четвертом классе. Первый урок геометрии. Геннадий Николаевич объяснил, что прямая линия есть кратчайшее расстояние между двумя точками, что
круг есть то-то, а треугольник то-то. Дома я просмотрел урок. Что ж тут учить? Все само собою понятно.
И вдруг странно становилось: этот толстый неработающий человек
в парусиновом пиджаке, — ему одному принадлежит весь этот простор
кругом, эти горы сена и холмы золотистого зерна, и что на него одного работают эти десятки черных от солнца, мускулистых мужчин и женщин.
Мерцалов доказывал, что философская мысль, становясь на дорогу метафизики, неизменно оказывалась бесплодною и, совершив
круг, возвращалась к исходной точке;
в научной же мысли,
в области положительных наук, каждый шаг являлся всегда шагом
в пепел.
Мы поехали. Я взял с собою двустволку, зарядил ее картечью. Были мягкие, мирные сумерки, озаренные нежно-золотым отблеском зари на облаках заката; сумерки совсем незаметно переходили
в темноту. Приехали. Лесник Денис подивился нашей храбрости. Сначала отказался идти с нами на скотный, но успокоился, когда увидел мою двустволку. Уставили
в телегу бидоны с молоком, обложили их свеженакошенною травою. Денис и скотница поспешно ушли. И вдруг мы увидели, что
кругом темно и жутко. Поехали.
И еще
в этом псалме: «…падут подле тебя тысячи, и десять тысяч одесную тебя; Но к тебе не приблизится. На аспида и василиска наступишь, попирать будешь льва и дракона…» И ведь правда, если вдумаешься; без воли господней ни один волос не спадет с головы человека! Вот мы едем, боимся, вглядываемся
в темноту, а господь уж заранее определил: если суждено им, чтоб нас растерзал тигр, не помогут никакие ружья; а не суждено, — пусть тигр расхаживает
кругом, — мы проедем мимо него, и он нас не тронет.
Разъезжались. Было три часа ночи. Я нашим сказал, что пойду пешком, и они уехали. А я пошел бродить по улицам. Пустынны тульские улицы ночью, на них часто раздевают одиноких пешеходов. Но ни о чем я этом не думал. Такое счастье было
в душе, что казалось, лопнет душа, не выдержит; шатало меня, как пьяного. Небо было
в сплошных облаках, за ними скрывался месяц, и прозрачный белый свет без теней был
кругом и снег. И грудь глубоко вдыхала легко-морозный февральский воздух.
Впоследствии,
в своих фельетонах, он любил рассказывать: «Когда я был
в Англии, то мне говорил Стад…», или: «Когда я был а Персии, то мне говорил персидский шах…» Студентом он еще не имел таких высоких знакомств, довольствовался более скромными и рассказывал, стараясь, чтобы все
кругом слышали: «Когда я был у профессора Батюшкова, то он мне говорил…»
Мы говорим, чувствительные песни поем, — а
в душе идеалов никаких, постоянные компромиссы с совестью, миримся со всеми подлостями, что видим
кругом…
Покушение 1 марта 1887 года было последнею вспышкою революционных террористов. И все стало тихо. Жизнь превратилась
в мутное, мертвое болото. Горизонт был темен, и становилось
кругом все темнее.
Берет
в руки пинцет, скальпель, сам начинает препарировать мускул или нерв, воодушевляется все больше, начинает читать форменную лекцию.
Кругом толпятся студенты. Он изредка вдруг вскинет голову, сумасшедшим, пронзительным взглядом обведет слушателей — и продолжает говорить.
Он пользовался
в студенческих
кругах огромным влиянием и авторитетом.
Совсем новые люди были
кругом — бодрые, энергичные, с горящими глазами и с горящими сердцами. Дикою и непонятною показалась бы им проповедь «счастья
в жертве», находившая такой сочувственный отклик десять лет назад. Счастье было
в борьбе —
в борьбе за то, во что верилось крепко, чему не были страшны никакие «сомнения» и «раздумия».
Как потом рассказывали
в литературных
кругах, дело произошло так: Якубович, кипевший неостывавшим негодованием на марксистов и постоянно выуживавший из их писаний возмущавшие его места, говорил однажды на редакционном собрании «Русского богатства...
Ведь
кругом нас, куда ни взгляни, живьем ходят чудеснейшие типы, что-нибудь изменять
в них — только портить.
Когда он рассказывал что-нибудь смешное, говорил он так же медлительно и спокойно, как при споре; все
кругом хохотали, а он был серьезен, и только
в глубине глаз дрожали юмористические огоньки.
Буря эта сделала известным имя Леонида Андреева далеко за пределами очень,
в сущности, узкого у нас
в то время
круга действительных любителей литературы.
Он жил
в среде,
в которую его поместила судьба, и не делал даже попытки выйти из нее, расширить
круг своих наблюдений.
Я повел агитацию за расширение тем собеседований
в кружке, за большее внимание к общественности и кипевшей
кругом жизни.
Радость, гордость и ужас охватили меня, когда я прочел это письмо. Нетрудно было понять, что тут
в деликатной форме приглашали меня самого: при огромном
круге знакомств Толстых странно им было обращаться за рекомендациями ко мне, совершенно незнакомому им человеку; очевидно, я, как автор «Записок врача», казался им почему-то наиболее подходящим для ухода за больным отцом, Если же даже все это было и не так, то все-таки после этого письма я имел полное право предложить свои услуги.
Но однажды мне пришлось видеть: вдруг глаза эти загорелись чудесным синим светом, как будто шедшим изнутри глаз, и сам он стал невыразимо красив, Трагедией его писательской жизни было то, что он, несмотря на свой огромный талант, был известен только
в узком
кругу любителей литературы.
Неточные совпадения
И постепенно
в усыпленье // И чувств и дум впадает он, // А перед ним воображенье // Свой пестрый мечет фараон. // То видит он: на талом снеге, // Как будто спящий на ночлеге, // Недвижим юноша лежит, // И слышит голос: что ж? убит. // То видит он врагов забвенных, // Клеветников и трусов злых, // И рой изменниц молодых, // И
круг товарищей презренных, // То сельский дом — и у окна // Сидит она… и всё она!..
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там
кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал только
в январе // На третье
в ночь. Проснувшись рано, //
В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья
в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе // И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. // Всё ярко, всё бело
кругом.
У нас теперь не то
в предмете: // Мы лучше поспешим на бал, // Куда стремглав
в ямской карете // Уж мой Онегин поскакал. // Перед померкшими домами // Вдоль сонной улицы рядами // Двойные фонари карет // Веселый изливают свет // И радуги на снег наводят; // Усеян плошками
кругом, // Блестит великолепный дом; // По цельным окнам тени ходят, // Мелькают профили голов // И дам и модных чудаков.
Когда бы жизнь домашним
кругом // Я ограничить захотел; // Когда б мне быть отцом, супругом // Приятный жребий повелел; // Когда б семейственной картиной // Пленился я хоть миг единой, — // То, верно б, кроме вас одной, // Невесты не искал иной. // Скажу без блесток мадригальных: // Нашед мой прежний идеал, // Я, верно б, вас одну избрал //
В подруги дней моих печальных, // Всего прекрасного
в залог, // И был бы счастлив… сколько мог!