Неточные совпадения
У папы на Верхне-Дворянской улице был свой дом,
в нем я и родился. Вначале это был небольшой дом
в четыре комнаты, с огромным садом. Но по мере того как росла семья, сзади к дому делались все новые и новые пристройки, под
конец в доме было уже тринадцать — четырнадцать комнат. Отец был врач, притом много интересовался санитарией; но комнаты, — особенно
в его пристройках, — были почему-то с низкими потолками и маленькими окнами.
Папа никогда не давал ложных медицинских свидетельств. Однажды, — это было, впрочем, много позже, когда мы со старшим братом Мишею уже были студентами, — перед
концом рождественских каникул к брату зашел его товарищ-студент и сказал, что хочет попросить папу дать ему свидетельство о болезни, чтоб еще недельку-другую пожить
в Туле. Миша лукаво сказал...
Никогда не мог понять, что интересного
в «Робинзоне Крузо». Козлики какие-то; шьет себе одежды из звериных шкур, надаивает молоко, строит дом… Интересно было только
в конце, где Робинзон и Пятница сражаются с дикарями.
В конце сада, около большой аллеи, росла вишня; вся она густо была покрыта черными ягодами. Мама дала нам с Юлею корзинку и велела обобрать вишню.
В конце нашего сада была большая площадка, а на ней — «гимнастика»: два высоких столба с поперечною балкою;
в середине — вертикальная лестница наверх, по бокам — висячие шесты для лазания, узловатая веревка, трапеция.
Однажды, после многих приключений
в разных
концах сада, мы с сестрой Арабеллой попали
в плен к индейцам (я был Артур, Юля — Арабелла).
Дело происходило
в большой беседке,
в конце сада: это был настоящий дощатый домик, выкрашенный
в зеленую краску, с железною крышею, с тремя окнами и дверью.
Русские (ложка) врезываются
в самую гущу турок, пробиваются до другого
конца, — но сейчас же за их спиною враги смыкаются.
Русские проносятся из
конца в конец, — за ними остаются широкие белые полосы, и они уже не смыкаются.
И герб свой мы знали: крестик с расширенными
концами, а под ним охотничий рог. Сначала был просто крестик, но один наш предок спас на охоте жизнь какому-то Польскому королю и за это получил
в свой герб охотничий рог. Старший брат папин, дядя Карл, говорил нам...
Мы с Мишей сидели
в конце стола, и как раз против нас — Оля и Маша. Я все время
в великом восхищении глазел на Машу. Она искоса поглядывала на меня и отворачивалась. Когда же я отвечал Варваре Владимировне на вопросы о здоровьи папы и мамы, о переходе моем
в следующий класс, — и потом вдруг взглядывал на Машу, я замечал, что она внимательно смотрит на меня. Мы встречались глазами. Она усмехалась и медленно отводила глаза. И я
в смущении думал: чего это она все смеется?
Я очень сконфузился. Стал приглядываться. Верно! Все держат вилку и ножик
концами пальцев, легко и красиво, и только мы с Мишею держим их
в кулаках, как будто собираемся резать крепкую подошву.
Иногда моею любовью пользовались даже с практическими целями. Раз Юля забыла
в конце сада свою куклу, а было уже темно. Юля горько плакала: ночью мог пойти дождь, мальчишки из соседних садов могли украсть. Двоюродная сестра Констанция сказала...
У всех шли экзамены. Целый месяц мы с Плещеевыми не виделись. И только
в конце мая, перед отъездом своим
в Богучарово, они пришли к нам. Прощаться. Навсегда, Я уже говорил: осенью Плещеевы переезжали
в Москву.
Может быть,
в свете тебя не полюбят.
Но, пока люди тебя не погубят,
Стой, — не сгибайся, не пресмыкайся,
Правде одной на земле поклоняйся!..
Как бы печально ни сделалось время,
Твердо неси ты посильное бремя,
С мощью пророка, хоть одиноко,
Людям тверди, во что веришь глубоко!
Мало надежды? Хватит ли силы?
Но до
конца, до грядущей могилы,
Действуй свободно, не уставая,
К свету и правде людей призывая!
Под
конец жизни тетя Анна жила
в большой нужде
в своем доме, приходившем все
в большее разрушение.
Долго мы препирались, подошли другие девочки. Я требовал, чтоб они тут не делали дома, — стройте
в Телячьем саду или на другом
конце сада. Но девочки видели наш прекрасный дом и не могли себе представить, как можно такой дом построить и другом месте, а не
в этой же канаве. Меня разъярило и то, что наше убежище открыто, и еще больше, что задорные Инна и Маня не исполняют моих требований, а за ними и другие девочки говорят...
Каждое воскресенье и каждый праздник мы обязательно ходили
в церковь ко всенощной и обедне. После всенощной и на следующий день до
конца обедни нельзя было ни петь светских песен, ни танцевать, ни играть светских пьес на фортепиано (только гаммы и упражнения). Слава богу, хоть играть можно было
в игры. Говорить слово «черт» было очень большим грехом. И например, когда наступали каникулы, школьники с ликованием пели известную песенку...
Потом раз, уже под самый
конец вечера, на балу у них я решился пригласить Любу на польку.
В то время, когда мы танцевали, она спросила меня, — и это у нее вышло очень просто и задушевно...
Они, пожалуй, были белые, но белизной какой-то подозрительной, с переливом
в желтизну разных оттенков; на
концах пальцев оставались сплющенные кончики, которые никак не хотели налезать на пальцы.
Я не раз видел его
в Туле на Томилинской или Миллионной улице: сидит на грохочущем ломовом полке, размахивая
концом вожжей, подгоняет бегущую тяжелою рысью ломовую лошадь, — все такой же прямой, стройный и безбородый.
Последние два стиха, когда они уже были написаны, — я сообразил, — не мои, а баснописца Хемницера: он себе сочинил такую эпитафию. Ну что ж! Это ничего. Он так прожил жизнь, — и я хочу так прожить. Почему же я не имею права этого пожелать? Но утром (было воскресенье) я перечитал стихи, и
конец не понравился: как это молиться о том, чтоб остаться голым! И сейчас же опять
в душе заволновалось вдохновение, я зачеркнул последний стих и написал такое окончание...
Пошел. Ввели к генералу
в кабинет. Приземистый, с рачьими глазами, с седыми, свисающими по
концам усами,
в высоких сапогах со шпорами. Прочел письмо Горбатова.
Все напевы, все слова
конца всенощной я помню до сих пор, они и теперь полны для меня очарованием прелестной девушки-подростка с червонно-золотою косою. И когда я теперь хочу воскресить
в памяти то блаженное время, я иду ко всенощной. Каждая песня вызывает свое особое настроение.
«Я приближаюсь к
концу пятьдесят восьмого года моей жизни и, размышляя о бесчисленных несправедливостях, сокрушающих человечество, чувствую себя менее, чем прежде, обиженным несправедливостями. Мне кажется даже, что никогда
в жизни не пользовался я таким духовным спокойствием и здоровием, как ныне».
Все расспросил, — как приехать, какая дорога, — условились
в конце июня. Люба, пожимая мне руку, сказала...
Концом своим упирается
в набережную Невы, а широким трехэтажным фасадом выходит на Университетскую линию.
Очень тоненький, с небольшой, воробьиной головкой, одетый по всем правилам моды: кургузый пиджачок, бросающийся
в глаза яркий галстук, по моде загнутые кверху длиннейшие
концы ботинок.
В конце 90-х годов
в Петербурге праздновалось столетие Военно-медицинской академии, понаехало много иностранных ученых.
Я приехал
в конце июля, пробыл у них целую неделю, так странно: ничего не могу вспомнить про эту неделю, как я ее провел, что тогда переживал, — совсем все выпало из памяти.
Помню только; я уходил от Конопацкие домой,
в Тулу, почему-то очень рано; меня провожали до канавы
в конце сада Люба, Екатерина Матвеевна и еще наверно, кое-кто.
Так вот он,
конец! Удержаться я был уж не
в силах:
Любви слишком сильно просила душа молодая,
Горячая кровь слишком быстро катилася
в жилах,
А ты — ты была хороша, как валькирия рая.
И призрак создал я себе обаятельно-чудный,
И сам я поверил
в него беззаветно и страстно…
Однако знакомство наше не прекратилось. Карас относился ко мне с восторженным уважением и любовью. Время от времени заходил ко мне, большею частью пьяный, и изливал свои чувства.
В глубине его души было что-то благородное и широкое, тянувшее его на простор из тесной жизни. Я впоследствии изобразил его
в повести «
Конец Андрея Ивановича» («Два
конца») под именем Андрея Ивановича Колосова.
Я тогда уж кончил повесть «
Конец Андрея Ивановича», и
в голове начинало слагаться ее продолжение, «
Конец Александры Михайловны», — дальнейшая судьба его вдовы.
Года через два Александра Ивановна умерла. Оля вышла замуж что-то очень рано, шестнадцати лет. Давно уже Появился
в печати мой рассказ «
Конец Андрея Ивановича». Но возвращении с японской войны я получил от Оли такое письмо...
Был декабрь месяц, мы с братом собирались ехать на святки домой. Однажды
в студенческой читальне просматриваю газету «Неделя». И вдруг
в конце,
в ответах редакции, читаю: «Петербург, Васильевский остров.
В.
В. С-вичу. Просим зайти
в редакцию». Это — мне. Месяц назад я послал туда небольшой рассказ из детской жизни под заглавием «Мерзкий мальчишка».
Весь день я пробродил, не евши, по городу, зашел на взморье
в конце какого-то из островов…
Впервые сборник его стихов вышел
в свет, если не ошибаюсь, лишь
в самом
конце восьмидесятых годов.
В конце предыдущего, 1886 года, Союз студенческих землячеств открыл свою студенческую столовую. Союз был учреждением нелегальным, и юридически столовая числилась частным предприятием. Я стал обедать
в этой столовой.
Однажды,
в конце февраля, шел я из столовой.
Тот молодой студент, который
в конце прошлого года читал у нас
в кружке доклад.
В конце июля поехал для наблюдений к родственникам-помещикам, рассеянным по Тульской губернии.
В конце раздевальной дверь вела
в обширную студенческую библиотеку-читальню.
В конце мая я окончил курс историко-филологического факультета со степенью кандидата исторических наук.
Если и
в петербургское мое время общее настроение студенчества было нерадостное и угнетенное, то теперь,
в конце восьмидесятых и начале девяностых годов, оно было черное, как глухая октябрьская ночь.
Осенью 1889 года я послал
в «Неделю» рассказ под заглавием «Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил письмо, что рассказ принят и пойдет
в ближайшей «Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, — писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал письмо без
конца. Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет
в ежемесячном журнале.
Рассказ был сокращен почти вдвое, вычеркнуты были места, совершенно необходимые для понимания смысла рассказа и развертывающегося
в нем действия,
конец был редактором выкинут и приделан свой.
В конце 1890 года я сдал «examen philosophicum» (
в русских университетах — «полулекарский экзамен»), экзамен по теоретическим, подготовительным наукам — химии, анатомии, физиологии, общей патологии и пр. С следующего семестра начиналось изучение специальных медицинских наук и посещение клиник.
На рождественские каникулы я поехал домой, там кончил рассказ и
в конце декабря отправил его Гайдебурову
в «Неделю».
В конце осеннего семестра Васильев пригласил к себе
в клинику суб-ассистентом,
в числе других, и меня.