Неточные совпадения
— Вот какая масса у нас
журналов, как много
в них интересных статей и рассказов. Как бы хорошо сделать им систематическую роспись, — чтоб только что понадобилось, сейчас и найдешь.
Она была напечатана
в детском
журнале «Семья и школа» (мы получали этот
журнал).
Как я узнал про тайну происхождения человека. — Кажется, был я тогда
в третьем классе. Не помню,
в сочинении ли, или
в упражнениях на какое-нибудь синтаксическое правило, я привел свое наблюдение, что петух — очень злая птица: часто вдруг, ни за что, ни про что, погонится за курицей, вскочит ей на спину и начнет долбить клювом
в голову. Класс дружно захохотал, а учитель, стараясь подавить улыбку, наклонился над классным
журналом. Я был
в большом недоумении.
Это стихотворение взято у А. Навроцкого, автора известной песни «Утес Стеньки Разина» (Есть на Волге утес…). Он
в то время издавал либерально-консервативный
журнал «Русская речь». Папа выписывал этот
журнал, и он ему очень нравился.
Пришел очередной номер
журнала «Русская речь», — папа выписывал этот
журнал. На первых страницах,
в траурных черных рамках, было напечатано длинное стихотворение А. А. Навроцкого, редактора
журнала, на смерть Александра II. Оно произвело на меня очень сильное впечатление, и мне стыдно стало, что я так легко относился к тому, что случилось. Я много и часто перечитывал это стихотворение, многие отрывки до сих пор помню наизусть. Начиналось так...
Звонок освободил Ясинского из угла,
в который его загнал Мерцалов. Он взял
журнал и вышел из класса, а мы дружно зарукоплескали Мерцалову.
Я решился. Только вот
в какой
журнал? Незадолго перед тем я прочел
в газетах весьма презрительный отзыв о
журнале «Дело», что там печатают плохие стихи. Решил послать
в «Дело».
Отец Башкирова был членом клуба, там получалось «Дело». Но первые две недели
журнал лежит
в читальне, а туда доступ гимназистам не разрешается. Башкиров попросил библиотекаря сходить
в читальню и посмотреть, не напечатаны ли
в «Деле» стихи
В. Вицентовича на смерть Тургенева.
Каждую неделю я жадно хватался за новый номер «Живописного обозрения», искал, не помещены ли, наконец, мои стихи: мне еще весною было отвечено
в «почтовом ящике»
журнала: «Постараемся воспользоваться, но времени напечатания определить не можем».
И вот однажды пишут мне из дома, из Тулы, что одна знакомая Конопацких читала
в старом номере
журнала «Модный свет» стихотворение
В. Викентьева «Раздумье».
Этого
журнала в библиотеках не выдавали.
Выходил
журнал «Северный вестник»,
в нем писали бывшие сотрудники «Отечественных записок» и сам Михайловский.
Цензура жестоко теснила
журнал, но, должно быть, уже намечался и
в самом народническом течении некоторый идейный распад.
Михаил Иванович держался чрезвычайно лояльно по отношению к власти, и
журнал его пользовался полнейшими симпатиями
в высших сферах.
Особенно увлеченно занимался ею Я.
В. Абрамов, бывший сотрудник „Отечественных записок“, на страницах
журнала „Неделя“.
Фундаментальная, научная библиотека помещалась наверху, а тут на столах были разложены все выходившие
в России
журналы и газеты, выдавалась студентам беллетристика, публицистика и ходовые
в студенчестве книги для собственного чтения, а не для научной работы.
Владиславлев закрыл студенческую читальню, все книги перевел
в фундаментальную библиотеку, а выдачу их подчинил обычным правилам: текущих газет,
журналов и беллетристики не выдавать.
Пришлось ввести себе
в бюджет новую расходную статью, — по пятачку
в день на кружку пива: номер газеты стоил пятак, а
в портерной за тот же пятак можно было читать все газеты и еженедельные
журналы, и
в придачу — кружка пива.
Осенью 1889 года я послал
в «Неделю» рассказ под заглавием «Порыв». Очень скоро от редактора П. А. Гайдебурова получил письмо, что рассказ принят и пойдет
в ближайшей «Книжке недели». «Рассказ очень хорошо написан, — писал редактор, — но ему вредит неясность основного мотива», Читал и перечитывал письмо без конца. Была большая радость: первый мой значительного размера рассказ пойдет
в ежемесячном
журнале.
Окончил я повесть летом 1894 года, после сдачи экзаменов,
в деревне, и послал ее
в московский
журнал «Русская мысль»,
в то время выходивший под редакцией
В. М. Лаврова.
Я уже много раз до того посылал свои рукописи
в разные
журналы.
Был счастливый хмель крупного литературного успеха. Многие
журналы и газеты отметили повесть заметками и целыми статьями. «Русские ведомости» писали о ней
в специальном фельетоне, А. М. Скабичевский
в «Новостях» поместил подробную статью. Но самый лестный, самый восторженный из всех отзывов появился —
в «Русской мысли». Я отыскал редакционный бланк «Русской мысли» с извещением об отказе напечатать мою повесть и послал его редактору
журнала В. М. Лаврову, приписав под текстом отказа приблизительно следующее...
Собирались
в редакции
журнала, на Бассейной.
Постоянно бывали ближайшие сотрудники
журнала: Н. Ф. Анненский, жизнерадостный старик с душою юноши; философ-позитивист
В.
В. Лесевич, скромный, с красным, шишковатым носом горького пьяницы,
в жизнь свою не выпивший ни капли вина (у него была алкоголическая наследственность, он знал это и берегся); захлебисто-хохочущий публицист-социолог С. Н. Южаков с наружностью Фальстафа; изящный А. И. Иванчин-Писарев,
в золотых очках, П.
В. Мокиевский и другие.
Тут вспомнил я, что на задней странице обложки, внизу, на каждой книжке
журнала неизменно стояло: «Редакторы: П.
В. Быков, д-р С. И. Попов».
Оболенский — философ с наклоном к толстовству, публицист, критик, беллетрист и поэт, заполнявший
журнал преимущественно собственными своими произведениями под инициалами и разными псевдонимами; но печатались там и публицистические статьи Льва Толстого
в тех обрывках, которые выходили из цензурной трепалки.
Потом
журнал перешел
в руки народника С. Н. Кривенко, затем к Михайловскому и Короленко.
Все менялось — издатели, направление
журнала, внешний вид книжек, А внизу обложки каждого номера неизменно стояли два тех же самых редакторских имени: П.
В. Быков, д-р С. И. Попов.
В те времена утверждение редактора сколько-нибудь оппозиционного
журнала было сопряжено с неимоверными трудностями.
Главное управление по делам печати, случалось, забраковывало одно за другим десятки лиц, представлявшихся на утверждение, и
журнал попадал
в совершенно безвыходное положение.
Теперь приехал он по своим делам
в Петербург и кстати посетил редакцию «своего
журнала».
У меня был склад нелегальных изданий; хранить их мне было легко и удобно: я заведывал больничной библиотекой, и на нижних полках шкафов, за рядами старых
журналов,
в безопасности покоились под ключом кипы брошюр и новоотпечатанных прокламаций.
— Викентий Викентьевич, я получил из Сибири письмо от Якубовича-Мельшина, он спрашивает, что вы теперь пишете и скоро ли появитесь
в нашем
журнале. Что ему прикажете ответить?
Рассказ не успел появиться
в «Новом слове»:
журнал был закрыт.
Я послал Михайловскому «Записки врача» при письме, где писал, что охотно поместил бы свои «Записки»
в «Русском богатстве», если бы можно было сделать как-нибудь так, чтобы появление мое
в этом
журнале не знаменовало моего как бы отхода от марксизма.
Как раз
в это время
в «Мире божьем» был перепечатан отрывок из курьезной статейки Зинаиды Венгеровой
в каком-то иностранном
журнале, — статейки, посвященной обзору русской литературы за истекающий год. Венгерова сообщала, что
в беллетристике «старого» направления представителем марксистского течения является М. Горький, народнического —
В. Вересаев, «воспевающий страдания мужичка и блага крестьянской общины».
Я когда-то горячо любил Михайловского, считаю его одним из своих учителей, — и тем паче мне теперь невозможно сотрудничество
в его
журнале.
Встречи наши, о которых вспоминает Короленко, происходили
в 1896 году. Я тогда сотрудничал
в «Русском богатстве»,
журнале Михайловского и Короленко, бывал на четверговых собраниях сотрудников
журнала в помещении редакции на Бассейном. Короленко
в то время жил
в Петербурге, на Песках; я жил
в больнице
в память Боткина, за Гончарною; возвращаться нам было по дороге, и часто мы, заговорившись, по нескольку раз провожали друг друга до ворот и поворачивали обратно.
После революции 1905 года Вера Ивановна получила возможность легально воротиться
в Россию. Она поселилась
в Петербурге. Сотрудничала
в социал-демократических
журналах и газетах, много переводила, но, сколько мне известно, активно
в партии уже не работала.
Года три назад мне случайно попал
в руки берлинский
журнал на русском языке «Эпопея», под редакцией Андрея Белого.
В нем, между прочим, были помещены воспоминания о февральской революции Алексея Ремизова под вычурным заглавием: «Всеобщее восстание. Временник Алексея Ремизова, Орь». Откровенный обыватель, с циничным самодовольством выворачивающий свое обывательское нутро, для которого
в налетевшем урагане кардинальнейший вопрос: «революция или чай пить?» Одна из главок была такая...
Книжка,
в последующее издание которой был включен и рассказ «Бездна», шла бешеным ходом, от газет и
журналов поступали к Андрееву самые заманчивые предложения.
Воротившись домой, пили чай.
В углу залы был большой круглый стол, на нем лампа с очень большим абажуром, — тот уголок не раз был зарисован художниками. Перешли
в этот уголок. Софья Андреевна раскладывала пасьянс… Спутник наш, земец Г., сходил
в прихожую и преподнес Толстому полный комплект вышедших номеров
журнала «Освобождение»,
в то время начавшего издаваться за границей под редакцией П. Б. Струве.
Накануне, у Горького, мы читали а корректуре новый рассказ Чехова «Невеста» (он шел
в миролюбовском «
Журнале для всех»).
В юмористических
журналах изображался Вересаев,
в которого летят со всех сторон чернильницы, клистирные трубки, ланцеты, калоши.
Однажды прислал нам для сборника свой беллетристический рассказ С. М. Городецкий. Уже началась империалистическая война. Он напечатал
в иллюстрированном!
журнале «Нива» чрезвычайно патриотическое стихотворение под заглавием, помнится, «Сретенье», где восторженно воспевал императора Николая II, как вождя, ведущего нас против германцев за святое дело. Когда я получил его рукопись, я, не читая, распорядился отослать ее ему обратно. Это изумила товарищей.
Неточные совпадения
Он так привык теряться
в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва
в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда
в углу сидел один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял //
В огонь то туфлю, то
журнал.
А что ж Онегин? Кстати, братья! // Терпенья вашего прошу: // Его вседневные занятья // Я вам подробно опишу. // Онегин жил анахоретом; //
В седьмом часу вставал он летом // И отправлялся налегке // К бегущей под горой реке; // Певцу Гюльнары подражая, // Сей Геллеспонт переплывал, // Потом свой кофе выпивал, // Плохой
журнал перебирая, // И одевался…
Но та, сестры не замечая, //
В постеле с книгою лежит, // За листом лист перебирая, // И ничего не говорит. // Хоть не являла книга эта // Ни сладких вымыслов поэта, // Ни мудрых истин, ни картин, // Но ни Виргилий, ни Расин, // Ни Скотт, ни Байрон, ни Сенека, // Ни даже Дамских Мод
Журнал // Так никого не занимал: // То был, друзья, Мартын Задека, // Глава халдейских мудрецов, // Гадатель, толкователь снов.
Не дай мне Бог сойтись на бале // Иль при разъезде на крыльце // С семинаристом
в желтой шале // Иль с академиком
в чепце! // Как уст румяных без улыбки, // Без грамматической ошибки // Я русской речи не люблю. // Быть может, на беду мою, // Красавиц новых поколенье, //
Журналов вняв молящий глас, // К грамматике приучит нас; // Стихи введут
в употребленье; // Но я… какое дело мне? // Я верен буду старине.
Когда привозила почта газеты, новые книги и
журналы и попадалось ему
в печати знакомое имя прежнего товарища, уже преуспевавшего на видном поприще государственной службы или приносившего посильную дань наукам и образованью всемирному, тайная тихая грусть подступала ему под сердце, и скорбная, безмолвно-грустная, тихая жалоба на бездействие свое прорывалась невольно.