Неточные совпадения
У мамы
был непочатый запас энергии и жизненной
силы. И всякую мечту она сейчас же стремилась воплотить в жизнь. Папа же любил просто помечтать и пофантазировать, не думая непременно о претворении мечты в жизнь. Скажет, например: хорошо бы поставить у забора в саду беседку, обвить ее диким виноградом. Назавтра в саду уже визг
пил, стук, летят под топорами плотников белые щепки.
Когда мне
было лет четырнадцать, куплено
было имение; мама стала вводить в хозяйство всевозможные усовершенствования, все
силы положила в него.
Но работа, по нашим
силам,
была не пустяковая, а оплата не бог весть какая щедрая, поэтому мы брались за такую работу при очень уж большой нужде в деньгах.
К троице нужно
было убрать сад: граблями сгрести с травы прошлогодние листья и сучья, подмести дорожки, посыпать их песком. Наняли поденщика, — старый старик в лаптях, с длинной бородой, со старчески-светящимся лицом. Мама, когда его нанимала, усомнилась, — сможет ли он хорошо работать. И старик старался изо всех
сил. Но на побледневшем лице часто замечалось изнеможение, он не мог его скрыть, и беззубый рот устало полуоткрывался.
Этакий таракан!
Был я тогда приготовишкой, а идею о невменяемости усвоил уже недурно!.. И я изо всей
силы ударяю Геню железным заступом по ноге. Не могу вспомнить, что
было дальше и чем кончилось.
Терпеть такую жизнь
было свыше
сил человеческих.
Впрочем, на бога я мало рассчитывал. Бог — это
была власть официальная; ей, конечно, нужно
было воздавать почет, но многого ждать от нее
было нечего.
Была другая
сила, темная и злая, гораздо более могущественная, нежели бог. Молиться ей
было глупо, но можно
было пытаться надуть ее.
Может
быть, в свете тебя не полюбят.
Но, пока люди тебя не погубят,
Стой, — не сгибайся, не пресмыкайся,
Правде одной на земле поклоняйся!..
Как бы печально ни сделалось время,
Твердо неси ты посильное бремя,
С мощью пророка, хоть одиноко,
Людям тверди, во что веришь глубоко!
Мало надежды? Хватит ли
силы?
Но до конца, до грядущей могилы,
Действуй свободно, не уставая,
К свету и правде людей призывая!
Работала усердно, по
сил было мало.
Алкида некогда, с которым в
силеНикто б равняться не посмел,
Богини две, явившися, спросили,
Какой себе желает он удел.
Одна из них
была почти совсем нагая,
Со взором наглым и живым;
Себя самодовольно озирая,
Она явилася пред ним.
«Если бы, — она сказала, —
Ты последовал за мной,
То тебе б я показала,
Как приятен моя покой.
Ты примеру большей части
Человеков подражай,
И в несчастья, как и в счастья,
Лишь меня ты призывай».
У белых Смидовичей: культурность и корректность, щепетильная честность, большая деликатность, — даже выражение у нас
было: «чисто-белая деликатность!» С другой стороны, — отсутствие активности и инициативы, полное неверие в свои
силы, ожидание от жизни всего самого худшего, поэтому робость перед нею, тугость в сближении с людьми, застенчивое стремление занять везде местечко подальше и поскромнее.
Всегда умиляло и наполняло душу светлою радостью го, что у каждого человека
есть свой ангел-хранитель. Он невидимо стоит около меня, радуется на мои хорошие поступки, блистающим крылом прикрывает от темных
сил. Среди угодников
были некоторые очень приятные. Николай-угодник, например, самый из всех приятный. Ночью под шестое декабря он тайно приходил к нам и клал под подушку пакеты. Утром проснешься — и сейчас же руку под подушку, и вытаскиваешь пакет. А в нем пастила, леденцы, яблоки, орехи грецкие, изюм.
И убедил-таки меня. То
есть скорее, —
силою морально го своего давления заставил меня подстричься. Да как подстричься! У парикмахера я смог бы соблюсти красоту, но папа стриг нас сам. И остриг он меня под гребешок догола!
Был у нас одно время работник Дмитрий, лихач и нахал, не знавший о чудовищной
силе Петра.
Эти два богатыря, Герасим и Петр, изнывали от избытка своей
силы; как Святогору, грузно им
было от их силушки, как от тяжкого бремени. Проработав неделю тяжелую работу, они воскресными вечерами ходили по полям и тосковали. Помню один такой вечер, теплый, с светящимися от невидимой луны облаками. Мы с Петром и Герасимом сидели на широкой меже за лощинкой, они били кулаками в землю и говорили...
Один мой товарищ стал атеистом потому, что император Генрих VI
был отравлен ядом, поднесенным ему в причастии: как, дескать, мог яд сохранить свою
силу, если причастие
есть, правда, тело Христово?
— А почему необходимо? А вот почему. Шелгунов в своих воспоминаниях… Да! Вот и в «Отечественных записках» за 1873 год… Так вот: верят, что могучею
силою обладает печатное слово… Могучею, да! Как это там сказано? Забыл. Погодите, я вам как-нибудь прочту, у меня выписка
есть.
Падала вера в умственные свои
силы и способности, рядом с этим падала вера в жизнь, в счастье. В душе
было темно. Настойчиво приходила мысль о самоубийстве. Я засиживался до поздней ночи, читал и перечитывал «Фауста», Гейне, Байрона. Росло в душе напыщенное кокетливо любующееся собою разочарование. Я смотрелся в зеркало и с удовольствием видел в нем похудевшее, бледное лицо с угрюмою складкою у края губ. И писал в дневнике, наслаждаясь поэтичностью и
силою высказываемых чувств...
Что-то мне сулит свиданье, —
Счастье? Горе?
Вновь ли светлые мечтанья?
Слез ли море?
Как мне знать? Но отчего же
С чудной
силойШепчет мне одно и то же
Голос милый:
Странен
был мой страх напрасный,
Глупы слезы.
Вновь рассвет настанет ясный,
Песни… Грезы…
Мне стыдно
было не заступиться за Писарева. Сказал, что я с ним, конечно, во многом не согласен, например, во взглядах его на искусство, но что очень полезна его неподкупная жажда правды,
сила и смелость искания…
Так вот он, конец! Удержаться я
был уж не в
силах:
Любви слишком сильно просила душа молодая,
Горячая кровь слишком быстро катилася в жилах,
А ты — ты
была хороша, как валькирия рая.
И призрак создал я себе обаятельно-чудный,
И сам я поверил в него беззаветно и страстно…
Однажды, когда он зазвал меня к себе в субботу на коньячок, я, разгорячившись и подвыпивши, сказал пламенную речь об угнетенном положении женщины, о мерзавцах, которые унижаются до того, что, пользуясь своей
силой, бьют женщину, мать их детей! Александра Ивановна укорительно поглядывала на Александра Евдокимовича, а он
был в полном восторге и утверждал, что сам всегда
был этих самых мнений и что обязательно нужно, чтобы
было «равноправенство» женщин.
Он не знал, в чем оно
будет состоять, но чувствовал в себе достаточно
сил для его исполнения“.
Но в памяти моей эти покаяния его как-то странно сливаются с тогдашнею эпохою, — вся эпоха тогдашняя представляется мне охваченною этою трактирно-покаянною тоскою: хороший, чуткий интеллигент не в
силах переносить окружающих его жестокостей и несправедливостей жизни и тоскующую
спою совесть заливает вином.
Наконец встал. Чувствовал необычайный прилив
сил и небывалую радостность. Ах, как все вокруг
было хорошо! И милые люди, и поместительный наш дом, и тенистый сад. И еще особенная радость: получил из Петербурга номер „Всемирной иллюстрации“, в нем
был напечатан мой рассказ „Мерзкий мальчишка“, — тот самый, который
был принят в „Неделю“ и не помещен из-за малых своих размеров. Я его потом послал во „Всемирную иллюстрацию“.
Препятствием к поступлению
была только материальная сторона. Отцу
было бы совершенно не под
силу содержать меня еще пять лет на медицинском факультете. Никто из нас, его детей, не стоял еще на своих ногах, старший брат только еще должен
был в этом году окончить Горный институт. А
было нас восемь человек, маленькие подрастали, поступали в гимназию, расходы с каждым годом росли, а практика у папы падала. Жить уроками, при многочисленности предметов на медицинском факультете, представлялось затруднительным.
— Господа! Мы все любим нашу родину, все по мере
сил служим ей, как кто может. Одни, как наш глубокоуважаемый виновник сегодняшнего торжества, служат ей талантливым своим пером, другие лечат, третьи торгуют, четвертые пашут землю. Но всем нам одинаково дорога наша милая родина. И вот я предлагаю: поднимем бокалы, осушим их за нашу дорогую матушку-Русь и за ее державного руководителя, государя-императора, и дружными голосами
споем «Боже, царя храни!»
Было и в России и за границей впечатление, что друг против друга стоят две огромных
силы: самодержавие со своим всеохватывающим полицейским аппаратом и неуловимый исполнительный комитет «Народной Воли», держащий в непрерывном трепете бессильную против него власть.
А все по-прежнему
были убеждены, что исполнительный комитет представляет из себя серьезную, грозную
силу.
Общее
было в то время, обоих сильно и глубоко мучившее, — «чувство зависимости», — зависимости «души» человека от
сил, стоящих выше его, — среды, наследственности, физиологии, возраста; ощущение непрочности всего, к чему приходишь «разумом», мыслью.
— Еще совсем недавно самодержавие стояло над нами, казалось так крепко, что брало отчаяние, когда же и какими
силами оно
будет, наконец, сброшено.