Неточные совпадения
Самые светлые имена вдруг потускнели, слова самые великие стали пошлыми
и смешными; на смену вчерашнему поколению явилось новое,
и не верилось: неужели эти —
всего только младшие братья, вчерашних.
Мы вышли на берег. Спуск
весь зарос лозняком
и тальником. Приходилось прокладывать дорогу сквозь чащу. Миша
и Соня недовольно ворчали на Наташу; Вера шла покорно
и только охала, когда оступалась о пенек или тянувшуюся по земле ветку. Петька зато был совершенно доволен: он продирался сквозь кусты куда-то в сторону, вдоль реки, с величайшим удовольствием падал, опять поднимался
и уходил
все дальше.
Слева над рожью затемнел Санинский лес; я придержал Бесенка
и вскоре остановился совсем. Рожь без конца тянулась во
все стороны, по ней медленно бежали золотистые волны. Кругом была тишина;
только в синем небе звенели жаворонки. Бесенок, подняв голову
и насторожив уши, стоял
и внимательно вглядывался вдаль. Теплый ветер ровно дул мне в лицо, я не мог им надышаться…
Но
только что они расскакались
и мой Бесенок начал наддавать,
все больше опережая Мальчика, как явилось довольно неожиданное препятствие.
Перечитал я написанное вчера… Меня опьянили яркое утро, запах леса, это радостное, молодое лицо; я смотрел вчера на Наташу
и думал: так будет выглядеть она, когда полюбит. Тут была теперь не любовь, тут было нечто другое; но мне не хотелось об этом думать, мне
только хотелось, чтоб подольше на меня смотрели так эти сиявшие счастьем глаза. Теперь мне досадно,
и злость берет: к чему
все это было? Я одного лишь хочу здесь, — отдохнуть, ни о чем не думать. А Наташа стоит передо мною, — верящая, ожидающая.
Я почти физически страдал: как
все фальшиво
и фразисто! Мне казалось, теперь Наташа видит меня насквозь;
и казалось мне еще, что
и сам я
только теперь увидел себя в настоящем свете, увидел, какая безнадежная пустота во мне…
А у нас, ведь знаете, как делается: пока гром не грянет, никто не перекрестится; а там
и пойдут телеграммами губернатора бомбардировать: «Войска давайте!»
И холеры-то пока, слава богу, у нас нет никакой, а посмотрите, какие уже слухи ходят: пьяных, говорят, таскают в больницы
и там заливают известкой, колодцы в городе
все отравлены,
и доктора,
только один чистый оставили — для себя; многие уже своими глазами видели, как здоровых людей среди бела дня захватывали крючьями
и увозили в больницу.
— Общество, разумеется, по-прежнему остается достойным себя, — продолжал Гаврилов. — В этой новой беде, которая грозит уж
и ему самому, оно забыло обо
всем и бежит спасаться, куда попало. В народе остались
только медики, а этого слишком мало. Народ нуждается в материальной помощи, а еще больше в духовной. Ни того, ни другого нет.
— Нет, что же-с? Сделайте одолжение. Но
только… Я вот
все время очень внимательно слушаю вас
и все-таки никак не могу понять, что же я… обязан делать.
— А-а! — расхохотался он, вставая. — Теперь, батенька, я вас узнал. Эхо — известная Zweikindersystem [Теория, по которой в семье должно быть не более двух детей (нем.)] или, еще лучше, «Крейцерова соната»!
Только, батюшка, вы немножко опоздали: уже
и в Западной Европе давно доказана вздорность
всего этого. Вы — толстовец!
Я
только обманывал себя «делом»; в душе
все время какой-то настойчивый голос твердил, что это не то, что есть что-то гораздо более важное
и необходимое; но где оно?
Наташа
все эти дни избегает меня. Мы сходимся
только за обедом
и ужином. Когда наши взгляды встречаются, в ее глазах мелькает жесткое презрение… Бог с нею! Она шла ко мне, страстно прося хлеба, а я — я положил в ее руку камень; что другое могла она ко мне почувствовать, видя, что сам я еще более нищий, чем она?…
И кругом
все так тоскливо! Холодный ветер дует не переставая, небо хмуро
и своими слезами орошает бессчастных людей.
Я хочу искренно ответить себе на вопрос: боюсь ли я? Нет,
и мне это очень странно. Раньше я не представлял себе, как можно жить окруженным всеобщею ненавистью; когда я видел раненых
и изувеченных, мне порою приходила в голову мысль: неужели
и со мною может когда-нибудь случиться подобное? Теперь же я представляю себе
все это очень ясно —
и только улыбаюсь. Как будто я теперь совсем другим стал. На душе светло
и бодро, кругом
все так необычно хорошо, хочется борьбы
и дела.
К одиннадцати часам
все смолкает; ни огонька во
всем Заречье, везде спят,
и только собаки бесшумно снуют по пустынным улицам.
Я уже несколько дней назад вывесил на дверях объявление о бесплатном приеме больных; до сих пор, однако, у меня был
только один старик эмфизсматик да две женщины приносили своих грудных детей с летним поносом. Но
все в Чемеровке уже знают меня в лицо
и знают, что я доктор. Когда я иду по улице, зареченцы провожают меня угрюмыми, сумрачными взглядами. Мне теперь каждый раз стоит борьбы выйти из дому; как сквозь строй, идешь под этими взглядами, не поднимая глаз.
Воротился я домой. Перепуганная кухарка сообщила, что сейчас приходила кучка пьяных чемеровцев
и спрашивали меня. Ее уверениям, что меня нет дома, они не поверили
и начали ломиться в дверь. Прохожий сказал им, что
только что видел меня у церкви Николы-на-Ржавцах. Они
все двинулись туда по Ямской улице.
Вчера вечером я воротился домой очень усталый. Предыдущую ночь
всю напролет пришлось провести в бараке, днем тоже не удалось отдохнуть: после приема больных нужно было посетить кое-кого на дому, затем наведаться в барак. После обеда позвали на роды. Освободился я
только к девяти часам вечера. Поужинал
и напился чаю, раздеваюсь, с наслаждением поглядывая на постланную постель, — вдруг звонок: в барак привезли нового, очень трудного больного. Нечего делать, пошел…
Час шел за часом, — медленно, медленно… У меня слипались глаза. Стоило страшного напряжения воли, чтоб держать голову прямо
и идти, не волоча ног. Начинало тошнить… Минутами сознание как будто совсем исчезало,
все в глазах заволакивалось туманом;
только тускло светился огонь лампы,
и слышались тяжелые отхаркивания Игната. Я поднимался
и начинал ходить по комнате.
Нужно умирать. Не смерть страшна мне: жизнь холодная
и тусклая, полная бесплодных угрызений, — бог с нею! Я об ней не жалею. Но так умирать!.. За что ты боролся, во имя чего умер? Чего ты достиг своею смертью? Ты
только жертва, жертва бессмысленная, никому не нужная…
И напрасно
все твое существо протестует против обидной ненужности этой жертвы: так
и должно было быть…
Неточные совпадения
А тот… но после
всё расскажем, // Не правда ль?
Всей ее родне // Мы Таню завтра же покажем. // Жаль, разъезжать нет мочи мне: // Едва, едва таскаю ноги. // Но вы замучены с дороги; // Пойдемте вместе отдохнуть… // Ох, силы нет… устала грудь… // Мне тяжела теперь
и радость, // Не
только грусть… душа моя, // Уж никуда не годна я… // Под старость жизнь такая гадость…» //
И тут, совсем утомлена, // В слезах раскашлялась она.
Увы, на разные забавы // Я много жизни погубил! // Но если б не страдали нравы, // Я балы б до сих пор любил. // Люблю я бешеную младость, //
И тесноту,
и блеск,
и радость, //
И дам обдуманный наряд; // Люблю их ножки;
только вряд // Найдете вы в России целой // Три пары стройных женских ног. // Ах! долго я забыть не мог // Две ножки… Грустный, охладелый, // Я
всё их помню,
и во сне // Они тревожат сердце мне.
В тот год осенняя погода // Стояла долго на дворе, // Зимы ждала, ждала природа. // Снег выпал
только в январе // На третье в ночь. Проснувшись рано, // В окно увидела Татьяна // Поутру побелевший двор, // Куртины, кровли
и забор, // На стеклах легкие узоры, // Деревья в зимнем серебре, // Сорок веселых на дворе //
И мягко устланные горы // Зимы блистательным ковром. //
Всё ярко,
всё бело кругом.
Полицеймейстер, точно, был чудотворец: как
только услышал он, в чем дело, в ту ж минуту кликнул квартального, бойкого малого в лакированных ботфортах,
и, кажется,
всего два слова шепнул ему на ухо да прибавил
только: «Понимаешь!» — а уж там, в другой комнате, в продолжение того времени, как гости резалися в вист, появилась на столе белуга, осетры, семга, икра паюсная, икра свежепросольная, селедки, севрюжки, сыры, копченые языки
и балыки, — это
все было со стороны рыбного ряда.
— Вот он вас проведет в присутствие! — сказал Иван Антонович, кивнув головою,
и один из священнодействующих, тут же находившихся, приносивший с таким усердием жертвы Фемиде, что оба рукава лопнули на локтях
и давно лезла оттуда подкладка, за что
и получил в свое время коллежского регистратора, прислужился нашим приятелям, как некогда Виргилий прислужился Данту, [Древнеримский поэт Вергилий (70–19 гг. до н. э.) в поэме Данте Алигьери (1265–1321) «Божественная комедия» через Ад
и Чистилище провожает автора до Рая.]
и провел их в комнату присутствия, где стояли одни
только широкие кресла
и в них перед столом, за зерцалом [Зерцало — трехгранная пирамида с указами Петра I, стоявшая на столе во
всех присутственных местах.]
и двумя толстыми книгами, сидел один, как солнце, председатель.