Неточные совпадения
И я услышал этот ответ и склонился пред ним, но неповинные страдания и чей-то сарказм густым, непроницаемым облаком легли между Распятием и его телом, и — я твердо знаю это — здесь, в этом облаке,
тайна и моей собственной
жизни.
Она не может сообщаться внешне, почти механически, как знание, ею можно лишь заражаться — таинственным и неисследимым влиянием одной личности на другую; в этом
тайна значения религиозных личностей, — пророков, святых, самого Богочеловека в земной Его
жизни.
Для веры и не должно быть понятного до конца, вера есть дитя
тайны, подвиг любви и свободы, она не должна убояться рассудочного абсурда, ибо здесь открывается вечная
жизнь, безбрежность Божества.
Поэтому откровение не только открывает, но вместе и указывает неоткрытую и неоткрываемую
тайну, и эта абсолютная
ТАЙНА содержит в себе источник «воды, текущей в
жизнь вечную», никогда не иссякающей и не оскудевающей.
Но и не притязая на постижение
тайны, возможно, однако, констатировать ее наличность: нас необходимо приводит к этому логика
жизни и мысли, как к единственному истолкованию загадки нашего собственного существа.
Конечно, этот факт можно философски истолковывать, давая ему метафизическое выражение, вскрывая его философские глубины, — это может и даже должен делать философ, но он не может, вместе с Шеллингом, печально сближающимся здесь со своим соперником Гегелем, притязать на раскрытие
тайны и генезиса троичной
жизни в Божестве, на установление ее «философской необходимости» (317).
«Четвертая ипостась», приемля в себе откровение
тайн божественных, вносит чрез себя и для себя различение, порядок, внутреннюю последовательность в
жизни Божественного Триединства, она воспринимает единое и всецелое божество как триипостасное — Отца, Сына и Св.
И по христианской вере внутритроичная
жизнь Божества, Бог в себе, представляет абсолютную, недоведомую
тайну для всякой твари.
Здесь
тайна Промысла: не всем людям открыта в этой
жизни истина христианства.
И воскресение, и Страшный суд распространяются на все человечество, как знавшее, так и не знавшее Христа в земной
жизни (здесь
тайна проповеди во аде — ср. 1 Петр.
А находя себя в Другом, ощущая источник
жизни в любви к Нему, человек приобщается к
тайне св.
Но эта благая цель достигается здесь очень плохими средствами, а за разрешение
тайны принимается плоский рационализм, всю трудность уничтожающий простым удлинением времени
жизни благодаря неоднократным ее повторениям по закону кармы.
Как же она вынесет эту жизнь? Сначала бьется, отыскивая и угадывая
тайну жизни, плачет, мучится, потом привыкает, толстеет, ест, спит, тупеет…
— Люди почувствуют себя братьями только тогда, когда поймут трагизм своего бытия в космосе, почувствуют ужас одиночества своего во вселенной, соприкоснутся прутьям железной клетки неразрешимых
тайн жизни, жизни, из которой один есть выход — в смерть.
Лишь вселенскому церковному сознанию раскрываются
тайны жизни и бытия, лишь в приобщении к церковному разуму возможно истинное дерзновение, там лишь гарантия против всякого иллюзионизма и призрачности, там подлинный реализм, реализм мистический.
Неточные совпадения
Он весел был. Чрез две недели // Назначен был счастливый срок. // И
тайна брачныя постели // И сладостной любви венок // Его восторгов ожидали. // Гимена хлопоты, печали, // Зевоты хладная чреда // Ему не снились никогда. // Меж тем как мы, враги Гимена, // В домашней
жизни зрим один // Ряд утомительных картин, // Роман во вкусе Лафонтена… // Мой бедный Ленский, сердцем он // Для оной
жизни был рожден.
Меж ими всё рождало споры // И к размышлению влекло: // Племен минувших договоры, // Плоды наук, добро и зло, // И предрассудки вековые, // И гроба
тайны роковые, // Судьба и
жизнь в свою чреду, — // Всё подвергалось их суду. // Поэт в жару своих суждений // Читал, забывшись, между тем // Отрывки северных поэм, // И снисходительный Евгений, // Хоть их не много понимал, // Прилежно юноше внимал.
Что ж?
Тайну прелесть находила // И в самом ужасе она: // Так нас природа сотворила, // К противуречию склонна. // Настали святки. То-то радость! // Гадает ветреная младость, // Которой ничего не жаль, // Перед которой
жизни даль // Лежит светла, необозрима; // Гадает старость сквозь очки // У гробовой своей доски, // Всё потеряв невозвратимо; // И всё равно: надежда им // Лжет детским лепетом своим.
Он пел любовь, любви послушный, // И песнь его была ясна, // Как мысли девы простодушной, // Как сон младенца, как луна // В пустынях неба безмятежных, // Богиня
тайн и вздохов нежных; // Он пел разлуку и печаль, // И нечто, и туманну даль, // И романтические розы; // Он пел те дальные страны, // Где долго в лоно тишины // Лились его живые слезы; // Он пел поблеклый
жизни цвет // Без малого в осьмнадцать лет.
Письмо начиналось очень решительно, именно так: «Нет, я должна к тебе писать!» Потом говорено было о том, что есть
тайное сочувствие между душами; эта истина скреплена была несколькими точками, занявшими почти полстроки; потом следовало несколько мыслей, весьма замечательных по своей справедливости, так что считаем почти необходимым их выписать: «Что
жизнь наша?