Неточные совпадения
Впоследствии он еще раз высказал эту же мысль: «В том, что обычно зовут диалектикой исторического процесса, я вижу подобный спору Иова диалог между Человеком и Тем, Кто вместе
с образом Своим и подобием даровал ему и Свое отчее
Имя A3 ЕСМЬ, дабы земной носитель этого
Имени, блудный сын, мог в годину возврата сказать Отцу: Воистину ТЫ ЕСИ, и только потому есмь аз» (там же.
Поводом послужила книга схимонаха Илариона «На горах Кавказа» (3‑е изд., Киев, 1912), в которой, в частности, утверждалось: «В
имени Божием присутствует Сам Бог — всем своим существом и всеми своими бесконечными свойствами» (
с. 16).
Это — головное измышление религиозно бездарных эпох, знакомое уже древности
с ее «евгемеризмом» и синкретизмом [Евгемеризм — учение о происхождении религии из почитания и обожествления древнейших царей и героев; название произошло от
имени Евгемера из Мессины (ок. 340 — ок. 260 до н. э.).
Св. Василий Великий развивает свои взгляды на этот вопрос в полемике
с Евномием, утверждавшим полную познаваемость сущности Божества в понятиях или, как они обычно выражаются в этом споре, в
именах Божиих, соответствующих этим понятиям [По словам Сократа (Socrati hist, eccles. Lib., IV, стр.7, цит. у Виктора Несмелова.
Споря
с учением Евномия, св. Василий В. выставляет общее положение, что «нет ни одного
имени, которое, объяв все естество Божие, достаточно было бы его выразить…
Евномий не согласился, однако,
с толкованием отрицательных
имен Божиих у св. Василия В. и, не без некоторого основания, возражал: «Я не знаю, как чрез отрицание того, что не свойственно Богу, Он будет превосходить творения!.. Всякому разумному существу должно быть ясно, что одно существо не может превосходить другое тем, чего оно не имеет» [Несмелов, 135.]. Вопрос о значении отрицательного богословия в его отношении к положительному так и остался у св. Василия мало разъясненным.
Главным поводом для выражения идей апофатического богословия у св. Григория Нисского является полемика его
с рационалистическим гностицизмом Евномия, которую он продолжал после смерти своего друга, св. Василия Великого [Общефилософскую характеристику этого спора, см. в моем очерке «Смысл учения св. Григория Нисского об
именах Божиих» (Запросы Жизни.
В споре
с Евномием св. Григорий занимает вообще не свойственную ему позицию скептического номинализма в теории познания (в учении об «
именах»): для того чтобы отвергнуть неправомерное преувеличение или, лучше сказать, ложное понимание соотношения, существующего между
именем Божиим и существом Божиим у Евномия, св.
Хотя Он нигде, но все чрез Него, а в Нем, как не существующем, ничто (ως μη δντι μηδέν) из всего, и напротив, все в Нем, как везде сущем;
с другой стороны, чрез Него все, потому что Он сам нигде и наполняет все как всюду сущий» (S. Maximi Scholia in 1. de d. п., col. 204–205).], αΰτΟ δε ουδέν (и именно ουδέν, а не μηδέν), как изъятое из всего сущего (ως πάντων ύπερουσίως έξηρημένων), ибо оно выше всякого качества, движения, жизни, воображения, представления,
имени, слов, разума, размышления, сущности, состояния, положения, единения, границы, безграничности и всего существующего» (ib.) [Св. Максим комментирует эту мысль так: «Он сам есть виновник и ничто (μηδέν), ибо все, как последствие, вытекает из Него, согласно причинам как бытия, так и небытия; ведь само ничто есть лишение (στέρησις), ибо оно имеет бытие чрез то, что оно есть ничто из существующего; а не сущий (μη ων) существует чрез бытие и сверхбытие (ΰπερεΐναι), будучи всем, как Творец, и ничто, как превышающий все (ΰπερβεβηκώς), а еще более будучи трансцендентным и сверхбытийным» (ιϊπεραναβεβηκώς και ύπερουσίως ων) (S.
Потому Бог познается во всем и помимо всего; и в ведении познается Бог, и в неведении, и Ему присуши и мышление, и разум, и знание, и осязание, и ощущение, и представление, и фантазия, и
имя, и все прочее, а вместе Он не мыслится, не высказывается, не именуется, и не есть что-либо из сущего, и не познается в чем-либо сущем; и во всем есть все, и в ничем ничто (εν οΰδενΐ ουδέν), и во всем познается всеми, и ни в чем никем» (εξ οΰδενός οΰδενί) (de d. п., VII, 3,
с.
Отвлечение в применении к Богу от всяких положительных определений, как связанных
с тварностью, красной нитью проходит систему Эккегарта, этому соответствует и главная религиозная добродетель, им проповедуемая, — Abgeschiedenheit, отрешенность, которая выше любви, выше смирения: «Бог не имеет
имени, ибо никто не может о Нем что-либо высказать или узнать.
Иначе говоря, это — Великая Матерь Земля, лик которой греки чтили под
именем Деметры (γη μη τη ρ); это та Земля, которую сотворил Господь «в начале» при создании мира (вместе
с «небом»).
Апории, возникающие при определении соотношения между единым абсолютным универсом и относительным бытием, вскрылись бы
с еще большей ясностью, если бы Бруно перешел к выяснению природы человеческой личности и индивидуального духа, который во
имя последовательности тоже пришлось бы признать акциденцией, модусом или феноменом единой субстанции (к каковому аперсонализму и приводит обыкновенно логика пантеизма).
Кто хочет
с наибольшей силой ощутить эту мрачную лирику, пусть ознакомится
с величественным «чином погребения», надписываемым
именем вдохновенного песнословца Иоанна Дамаскина.
Она остается одной и той же в основе и тогда, когда Адам «давал
имена» животным, осуществляя тем самым свою софийную связь
с миром, и тогда, когда падшее человечество, после изгнания из рая, обречено было в поте лица возделывать проклятую Богом землю.
Эти-то платоновские идеи-качества ведомы и мифологическому сознанию народа и отразились в его сагах, сказках, фольклоре: отсюда происходят чары, заклинания, наговоры, отсюда тотемы [Тотем — класс (а не особь) объектов или явлений природы, которому первобытная социальная группа людей, род, племя, иногда отдельный человек оказывают специальное поклонение,
с которым считают себя родственно связанными и по
имени которого себя называют.
Поэтому аскетический мотив учения Платона следует понимать не в смысле метафизического осуждения тела, но как требование практического, религиозно-этического аскетизма, — во
имя борьбы
с греховной плотью ради победы духа, приводящей к просветлению и тела.
Не потому только, что человек здесь внизу родится совместным действием отца и матери, почему и заслуживает
имя человека (Адам), ибо таким способом рождение его тела происходит аналогично
с рождением души.
Бунт против пола, хотя бы и во
имя отрицания сексуальности, свидетельствует о серьезной поврежденности духа, — недаром Церковь так решительно осуждает самооскопление (и не случайно, что, по преданию, его совершил над собой Ориген
с чрезмерным своим спиритуализмом).
Брезгливое отрицание брака во
имя влюбленности представляет собой тоже розановство навыворот, взятое
с минусом, а потому, конечно, не может рассматриваться как его преодоление.
Не о нем ли говорится и в Апокалипсисе: «И услышал я, и вот Агнец стоит на горе Сионе, и
с ним 144 000, у которых
имя Отца Его написано на челах» (указуется на их особое отношение к ипостаси Отца).
Космическое природное в евреях, что они имели общим
с другими народами, стало оболочкой будущего сверхприродного…» «Израильтяне сравнительно
с другими народами были всего менее способны иметь свою собственную историю, менее всего исполнены того мирового духа, который увлекал другие нации к основанию великих монархий; они неспособны приобрести себе великое, всегда пребывающее
имя во всемирной истории, но именно по этой причине и были наиболее приспособлены стать носителями божественной (der göttlichen) истории (в противоположность всемирной)» (ib., 148–149).
Разумеется, понятно, почему ветхозаветная религия
с ее строгим и непреклонным монотеизмом («ягвизмом» [От «Ягве» (или Яхве) — непроизносимое
имя единого Бога в иудаизме.]) не могла усмотреть здесь ничего, кроме демонолатрии и блуда.
Мы часто знаем по
именам отдельных песнословцев, художников и зодчих, приносивших сюда свои творческие дары, но иератическое значение эти дары получали лишь после того, как в огне молитвы сплавлялись
с общим массивом религиозного культа, утеривая свое индивидуальное лицо.
Неточные совпадения
Ее сестра звалась Татьяна… // Впервые
именем таким // Страницы нежные романа // Мы своевольно освятим. // И что ж? оно приятно, звучно; // Но
с ним, я знаю, неразлучно // Воспоминанье старины // Иль девичьей! Мы все должны // Признаться: вкусу очень мало // У нас и в наших
именах // (Не говорим уж о стихах); // Нам просвещенье не пристало, // И нам досталось от него // Жеманство, — больше ничего.
В свою деревню в ту же пору // Помещик новый прискакал // И столь же строгому разбору // В соседстве повод подавал. // По
имени Владимир Ленской, //
С душою прямо геттингенской, // Красавец, в полном цвете лет, // Поклонник Канта и поэт. // Он из Германии туманной // Привез учености плоды: // Вольнолюбивые мечты, // Дух пылкий и довольно странный, // Всегда восторженную речь // И кудри черные до плеч.
Запятки были заняты лицом лакейского происхождения, в куртке из домашней пеструшки,
с небритой бородою, подернутою легкой проседью, — лицо, известное под
именем «малого».
Все было у них придумано и предусмотрено
с необыкновенною осмотрительностию; шея, плечи были открыты именно настолько, насколько нужно, и никак не дальше; каждая обнажила свои владения до тех пор, пока чувствовала по собственному убеждению, что они способны погубить человека; остальное все было припрятано
с необыкновенным вкусом: или какой-нибудь легонький галстучек из ленты, или шарф легче пирожного, известного под
именем «поцелуя», эфирно обнимал шею, или выпущены были из-за плеч, из-под платья, маленькие зубчатые стенки из тонкого батиста, известные под
именем «скромностей».
Какое ни придумай
имя, уж непременно найдется в каком-нибудь углу нашего государства, благо велико, кто-нибудь, носящий его, и непременно рассердится не на живот, а на смерть, станет говорить, что автор нарочно приезжал секретно,
с тем чтобы выведать все, что он такое сам, и в каком тулупчике ходит, и к какой Аграфене Ивановне наведывается, и что любит покушать.