На Страшном
суде человек, поставленный лицом к лицу с Христом и в Нем познавший истинный закон своей жизни, сам сделает в свете этого сознания оценку своей свободе в соответствии тому «подобию», которое создано творчеством его жизни, и сам различит в нем призрачное, субъективное, «психологическое» от подлинного, реального, онтологического.
Неточные совпадения
В совести своей, необманной и нелицеприятной, столь загадочно свободной от естественного человеческого себялюбия,
человек ощущает, что Некто совесть, соведает вместе с ним его дела, творит
суд свой, всегда его видит.
Человек, умирающий без детей, несет
суд своей душе, потому что она не может подняться до высшего мира, до ступени Иосифа, где находится «Древо Мудрости».
Предание нам сообщает, что в момент, когда
человек готов испустить последнее дыхание, каждый из его членов получает восполнение значительной силы, потому что дух, предвидя скорое разделение, перебегает от одного члена к другому, как
судно без руля; потому
человек никогда не имеет столько силы, как перед концом.
Эта внутренняя норма любви, по которой сама она творит себе
суд, не содержит в себе ничего противоречивого, как нет противоречия, напр., в том, что
человек одновременно есть отец и сын, муж и брат или мать и дочь, сестра и жена.
В
суде Божием над Адамом определяется и та перемена, которая произошла в положении
человека в мире: он из царя природы становится ее невольником и из художника или садовника в раю Божием хозяином и земледельцем.
Благодаря Голгофской жертве старый
человек создается заново, оставаясь самим собой и после воскресения: последнее разделение в нем смерти и жизни, бытия и небытия происходит на Страшном
Суде, который и может быть в известном смысле рассматриваем как последний, заключительный акт в цепи событий, в своей совокупности составляющих сотворение
человека.
Во Христе заключается не только высшая и единственная норма долженствования для
человека, но и закон человеческого бытия, хотя это и раскроется лишь в конце нашего зона, на Страшном
Суде.
Перемена в отношениях
человека к миру, выразившаяся в том, что в них ворвалась стихия хозяйственности, получила выражение в
суде Божием после грехопадения.
При этой неудаче истории
люди будут воскрешены уже Богом, — многие на
суд и осуждение.
Суд никого не уничтожает, обрекая на обращение в изначальное ничто, ибо образ Божий неистребим и бессмертен, но он показывает каждому его самого в истинном свете, в цельности его образа, данного от природы и воссозданного свободой, и благодаря этому прозрению, видя в себе черты ложности,
человек страдает, испытывая «адские» мучения.
В евангельской притче о Страшном
суде изображается некое разделение человечества на овец и козлищ [См.: Мф. 25:31–46.]; оно имеет в своей основе относительный перевес добра или зла в
человеке, оказывающий влияние на его судьбу.
Для каждого
человека, знающего свою греховную скверну, должно быть ясно одно: если адские муки могут миновать всех
людей, то его-то уж они не должны миновать, ибо он несомненно заслуживает их пред
судом Божественной правды.
«Но ведь дети не всегда знают, что им нужно, дети ошибаются и т. д., слышу я. Я не вхожу в такой спор. Этот спор привел бы нас к вопросу: права ли перед
судом человека природа человека? и проч. Я этого не знаю и на это поприще не становлюсь».
Неточные совпадения
— В том-то и дело, что есть. Зять делал выправки: говорит, будто и след простыл, но ведь он
человек военный: мастер притопывать шпорой, а если бы похлопотать по
судам…
А эти мерзавцы, которые по
судам берут тысячи с казны, иль небогатых
людей грабят, последнюю копейку сдирают с того, у кого нет ничего!..
Дело ходило по
судам и поступило наконец в палату, где было сначала наедине рассуждено в таком смысле: так как неизвестно, кто из крестьян именно участвовал, а всех их много, Дробяжкин же
человек мертвый, стало быть, ему немного в том проку, если бы даже он и выиграл дело, а мужики были еще живы, стало быть, для них весьма важно решение в их пользу; то вследствие того решено было так: что заседатель Дробяжкин был сам причиною, оказывая несправедливые притеснения мужикам Вшивой-спеси и Задирайлова-тож, а умер-де он, возвращаясь в санях, от апоплексического удара.
Употребил все тонкие извороты ума, уже слишком опытного, слишком знающего хорошо
людей: где подействовал приятностью оборотов, где трогательною речью, где покурил лестью, ни в каком случае не портящею дела, где всунул деньжонку, — словом, обработал дело, по крайней мере, так, что отставлен был не с таким бесчестьем, как товарищ, и увернулся из-под уголовного
суда.
Заговорил о превратностях судьбы; уподобил жизнь свою
судну посреди морей, гонимому отовсюду ветрами; упомянул о том, что должен был переменить много мест и должностей, что много потерпел за правду, что даже самая жизнь его была не раз в опасности со стороны врагов, и много еще рассказал он такого, из чего Тентетников мог видеть, что гость его был скорее практический
человек.