Неточные совпадения
Установление категорий и их исследование, расценка, систематизация и составляют дело критики, но она никоим
образом не в
силах породить из себя какого бы то ни было факта, возникая лишь по поводу факта.
«Пресущественность Божия (την ύπερουσιότητα την θείαν) не может быть ни названа словом, ни понимаема, ни созерцаема каким бы то ни было
образом, она превосходит все и выше познания (ύπεράγνωστον), она пребывает недосягаема и для необъятной
силы выше небесных умов, для всех оставаясь совершенно и навсегда непостижимой и неизреченной.
Образ, под которым Бог обнаруживается, только субъективен, насколько получает
силу тот или иной атрибут и сообразно тварям, которым Он раскрывается» (Zohar, II, 42 b. de Pauly III, 192–193).
Антиномия здесь подменяется диалектическим противоречием: в
силу внутренней необходимости, диалектики самого абсолютного, некоей метафизической причинности выявляются последовательные звенья бытия, и торжествует, таким
образом, начало непрерывной закономерности и соответствующей ему непрерывности в мышлении.
«Таким
образом, следует думать о Боге, что он вводит свою волю в знание (Scienz) к природе, дабы его
сила открывалась в свете и могуществе и становилась царством радости: ибо, если бы в вечном Едином не возникала природа, все было бы тихо: но природа вводит себя в мучительность, чувствительность и ощутительность, дабы подвиглась вечная тишина, и
силы прозвучали в слове…
Разумеется, и творческое «да будет» Fiat, которое так часто встречается у Беме, получает соответствующее истолкование не в смысле повеления (Fürsatz), но в смысле —
силы Божества, его природной мощи, потенции бытия и в таком смысле в разных выражениях определяется оно во многих местах: «вожделение (Begierde) из вечной воли безосновности есть первый
образ (Gestalt) и есть Fiat или Schuf [Создание, творение (нем.).].
Но тогда со всей
силой поднимается вопрос о самостоятельном смысле множественного и относительного, об его, природе и происхождении: каким
образом возникают вся эта пена, волны и зыбь на поверхности Абсолютного?
Разрушительная
сила временности, тленность, может не только получать развитие, но и преодолеваться во времени, сводясь к потенциальности, и тогда время становится тем, чем его считал Платон (в «Тимее»), а именно «некоторым подвижным
образом вечности», «είκών δ'επινοεΐ κινητόν τίνα αιώνος νοιήσαι» (37 d) [Ср. перевод С. С. Аверинцева: «движущееся подобие вечности» (Платон.
София то сближается до полного почти отожествления с Христом, становясь лишь Его
силою или атрибутом (так понималась идея Айа-Софии в Царьграде при императоре Юстиниане), то с Богоматерью (празднование св. Софии и внешне соединяется с Успением Богоматери), то с прославленной Церковью, небесной и земной, то с женским
образом Невесты из Песни Песней (на некоторых иконах), то даже с космосом.
Этот же акосмизм роковым
образом приводит его к монизму, хотя он, как натура глубоко религиозная, от его отвращается всеми
силами души, и он же роднит его философию с спинозизмом.
Нельзя презирать чувственность, — ив ней надо видеть «
образ и сияние славы Божией» [Неточная цитата из книги Премудрости Соломона: «Она (Премудрость = София) есть дыхание
силы Божией и чистое излияние славы Вседержителя» (7:25).], каковым является божественная София.
Как
образ Божий, он имеет формально природу Божества, есть бог in potentia и только в
силу этой божественной потенциальности способен к «обожению».
И если Господь Иисус воплотился в человека, но не в одного из ангелов, при всей их близости к Престолу Божию, то и это служит доказательством, что полнота
образа Божия принадлежит только человеку, и ее не имеют даже
силы небесные.
Различие на полы создано только на основании предведения греха: Бог, «предуразумевая
силою предведения, к чему склонно движение произвола по самоуправству и самовластию (поелику знал будущее), изобретает для
образа различие мужеского и женского пола, которое не имеет никакого отношения к божественному первообразу, но, как сказано, присвоено естеству бессловесному».
Языческое благочестие, хотя и узнает Бога в мире, но не в
силах постигнуть в полноте те
образы и лики, через которые Он зрится.
Стихира на 24 декабря: «Носиши Адамов зрак, во
образе Божий сын всесовершеннейший, и хощеши руками держатися, рукою вся содержай
силою Твоею, Чистая Всенепорочная провещаваше глаголющи: како Тя пеленами повию яко младенца? како сосцами питаю Тя всяческая питающего? како Твоей паче ума нищете удивляюся? како Тя сына моего нареку, раба Твоя ныне сущи? пою, благословлю Тя, подающего миру велию милость».
Падший человек сохранил в себе
образ Божий, как основу своего существа, и присущую ему софийность, делающую его центром мироздания, но утратил способность найти свою энтелехийную форму, осуществить в себе подобие Божие. В нем было бесповоротно нарушено равновесие именно в области богоуподобления, а поэтому и самая одаренность его становилась для него роковою и опасною (ведь и для сатаны объективное условие его падения, соблазна собственной
силой заключалось в его исключительной одаренности).
Бог творческим актом изводит души из места их упокоения, оживляет их, давая им
силу особым
образом принимать участие в жизни, «царствовать», т. е. направлять ее, будучи в то же время «священниками Бога и Христа».
Таковы признания великого нашего поэта, по общему мнению, жизнерадостного и ясного, как небо Эллады, но, как и оно, знавшего всю
силу неутолимой тоски [И им вторит поэтическое признание великого мастера, исполненного трагической тоски, Микеланджело Буаноротти. (Мои глаза не видят более смертных вещей… Если бы моя душа не была создана по
образу Божию, она довольствовалась бы внешней красотой, которая приятна для глаз, но так как она обманчива, душа подъемлется к вселенской красоте.)]…
Неточные совпадения
Теперь с каким она вниманьем // Читает сладостный роман, // С каким живым очарованьем // Пьет обольстительный обман! // Счастливой
силою мечтанья // Одушевленные созданья, // Любовник Юлии Вольмар, // Малек-Адель и де Линар, // И Вертер, мученик мятежный, // И бесподобный Грандисон, // Который нам наводит сон, — // Все для мечтательницы нежной // В единый
образ облеклись, // В одном Онегине слились.
Известно, что есть много на свете таких лиц, над отделкою которых натура недолго мудрила, не употребляла никаких мелких инструментов, как-то: напильников, буравчиков и прочего, но просто рубила со своего плеча: хватила топором раз — вышел нос, хватила в другой — вышли губы, большим сверлом ковырнула глаза и, не обскобливши, пустила на свет, сказавши: «Живет!» Такой же самый крепкий и на диво стаченный
образ был у Собакевича: держал он его более вниз, чем вверх, шеей не ворочал вовсе и в
силу такого неповорота редко глядел на того, с которым говорил, но всегда или на угол печки, или на дверь.
Мужчины почтенных лет, между которыми сидел Чичиков, спорили громко, заедая дельное слово рыбой или говядиной, обмакнутой нещадным
образом в горчицу, и спорили о тех предметах, в которых он даже всегда принимал участие; но он был похож на какого-то человека, уставшего или разбитого дальней дорогой, которому ничто не лезет на ум и который не в
силах войти ни во что.
— Стало быть, вы молитесь затем, чтобы угодить тому, которому молитесь, чтобы спасти свою душу, и это дает вам
силы и заставляет вас подыматься рано с постели. Поверьте, что если <бы> вы взялись за должность свою таким
образом, как бы в уверенности, что служите тому, кому вы молитесь, у вас бы появилась деятельность, и вас никто из людей не в
силах <был бы> охладить.
Сначала ему снилась в этом
образе будущность женщины вообще; когда же он увидел потом, в выросшей и созревшей Ольге, не только роскошь расцветшей красоты, но и
силу, готовую на жизнь и жаждущую разумения и борьбы с жизнью, все задатки его мечты, в нем возник давнишний, почти забытый им
образ любви, и стала сниться в этом
образе Ольга, и далеко впереди казалось ему, что в симпатии их возможна истина — без шутовского наряда и без злоупотреблений.