Неточные совпадения
Если бы люди веры стали рассказывать о себе, что они видели и узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребен и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм не может быть до конца убежден, ибо сомнение есть его стихия, он может быть только уничтожен, уничтожить же его властен Бог
Своим явлением, и не нам определять пути Его или объяснять, почему и когда Он открывается. Но знаем достоверно, что может Он это
сделать и
делает…
Самобытность религии основана на том, что религия обладает
своим способом опознания Божества, или органом трансцендентного,
своим удостоверением или (если распространить на область религиозной жизни понятие опыта, как
сделал это Джемс)
своим особым опытом.
Но насколько он из него выходит и
делает предметом размышления что-либо из вещей божественных (των μετά θεόν), рассекается это единение, которое превыше разумения, и в коем, находясь в соединении с Богом, по сопричастности Божеству, он и сам становится Богом и слагает с себя естественный закон
своей собственной природы».].
Но то, что естественно для рационалиста Спинозы, совершенно непозволительно для антиинтеллектуалиста Шлейермахера, который
делает здесь философски неоправданное позаимствование из
своего пасторского мировоззрения, каковыми, кстати сказать, вообще кишат «Речи о религии».
Но это расширение теоретического разума не есть расширение спекуляции, т. е. не дает права
делать из этих понятий позитивное употребление в теоретическом отношении (??), так как здесь практический разум
делает то, что эти понятия становятся реальными и действительно получают
свои (возможные) объекты.
Всего труднее поверить истине, что она — истина, т. е. требует преклонения перед собой и самоотвержения; гораздо легче эту истину воспринять как мое мнение, которое я полагаю как истину: «род лукавый и прелюбодейный» даже из истины
делает средство тешить
свое маленькое я.
Опытное происхождение догмата,
своего рода религиозный эмпиризм,
делая догмат неуязвимым для критики рассудочного познания, в то же время ведет к тому, что его выражение в понятиях порождает противоречия и нелепицы с точки зрения рассудочного мышления.
(Очевидна вся недостаточность этого аргумента, который скорее может быть приведен в защиту идеи откровения, нежели для подтверждения общей точки зрения Гегеля: для него Бог дан в мышлении, есть мышление, а при этом, строго говоря, некому и нечему открываться, и если сам Гегель и говорит об откровенной религии, то
делает это по
своей обычной манере пользоваться эмпирическими данными для нанизывания их на пан-логическую схему).
Рассудок оказывается неспособен
сделать вполне для себя имманентным бытие, подчинив его законам
своего мышления, — между ними и бытием обнаруживается несоответствие, которое и находит
свое выражение в антиномиях.
Антиномическое мышление овладевает
своим предметом,
делает его себе имманентным только отчасти, лишь до известного предела, который и обнаруживается в антиномии.
Мышление уподобляется здесь змее, ловящей себя за хвост или стремящейся настигнуть
свою же тень; оно может
делать все новые и новые усилия освободиться от всякого данного содержания, трансцендировать себя, истощая
свою энергию в отрицании всякой данности.
Единое — Ум — Мировая Душа составляют трехступенную градацию сущего (но эта трехступенность не есть триипостасность, как иногда ошибочно думают [Такое смешение (притом тенденциозное)
делает Древе в
своем исследовании о Плотине: Л. Drews...
Но этого вы не в состоянии
сделать, ибо в существе
своем сие Единое неделимо.
Для Эриугены ясно, что Бог «
делает все из ничего, изводя из
своей сверхсущественности сущности, из сверхжизненности живые существа, из соединения всего, что есть и что не есть, из утверждения всего, что есть и не есть.
Природа есть орудие тихой вечности, которым она формирует,
делает, разделяет и собирает себя самое при этом в царство радости, ибо вечная воля открывает
свое слово чрез природу.
Он называет «бредом о творении» (creatürlicher Wahn) мысль, «будто Бог есть нечто чуждое, и пред временем создания тварей и этого мира держал в себе в троице
своей мудростью совет, что Он хочет
сделать и к чему принадлежит всякое существо, и таким образом сам почерпнул из себя повеление (Fürsatz), куда надо определить какую вещь [IV, 405.].
Он хочет и
делает в себе самом только одну вещь, именно Он рождает себя в Отце, Сыне и Духе Св., в мудрости
своего откровения; кроме этого единый, безосновный Бог не хочет в себе ничего и не имеет в себе самом совета о многом.
Творческое да будет не оставляет его случайным преемником или пассивной темнотой, но
делает его началом мирообразующим, с
своим особым тварным центром, «становящееся абсолютное» (по выражению Вл. Соловьева [См.: Соловьев В. С. Соч.
Бог создал мир из самого себя, из
своего существа, — отвечает Я. Беме [«Бог
сделал все вещи из Ничто, и то же самое Ничто есть Он Сам, как в себе живущее наслаждение любви» (IV, 309, § 8).
Он есть единство абсолютного и ничто, абсолютное в относительном или относительное в абсолютном; абсолютное приостанавливает, отменяет
свою актуальную абсолютность,
делает ее потенциальною, чтобы дать место относительному, которое тем самым приобщается к абсолютному.
Господь Иисус есть Бог, Второе Лицо Пресвятой Троицы, в Нем «обитает вся полнота Божества телесно» [Кол. 2:9.]; как Бог, в абсолютности
Своей Он совершенно трансцендентен миру, премирен, но вместе с тем Он есть совершенный Человек, обладающий всей полнотой тварного, мирового бытия, воистину мирочеловек, — само относительное, причем божество и человечество, таинственным и для ума непостижимым образом, соединены в Нем нераздельно и неслиянно [Это и
делает понятной, насколько можно здесь говорить о понятности, всю чудовищную для разума, прямо смеющуюся над рассудочным мышлением парадоксию церковного песнопения: «Во гробе плотски, во аде же с душею, яко Бог, в рай же с разбойником и на престоле сущий со Отцем и Духом, вся исполняя неописанный» (Пасхальные часы).].
Конечно, этот факт можно философски истолковывать, давая ему метафизическое выражение, вскрывая его философские глубины, — это может и даже должен
делать философ, но он не может, вместе с Шеллингом, печально сближающимся здесь со
своим соперником Гегелем, притязать на раскрытие тайны и генезиса троичной жизни в Божестве, на установление ее «философской необходимости» (317).
Августин основательно отвечал
своим совопросникам, что «до сотворения неба и земли Бог не
делал ничего, ибо прежде сотворения неба и земли не было и времени, уместен ли вопрос, что Бог
делал тогда?
Божественные энергии, струящиеся в мир, откровения Божества в твари, вносят тем самым различимость в само Божество, которое постольку уже перестает быть чистым НЕ для мира, но, раскрывая внутрибожественную жизнь,
делает ведомым то, что неведомо, вносит в имманентное сознание то, что ему трансцендентно, так сказать, дробит и множит Божество, как единый солнечный луч дробится и множится в
своих отражениях и преломлениях.
Трубецкой считает явным примером антиидейности бытия, ибо по высокой структуре
своей, по целесообразности
своего строения они столь же взысканы Провидением, как и всякая тварь; так же лишать подлинного бытия ихтиозавров, как
сделал это Вл. Соловьев, лишь потому, что их теперь нет и что они были так громадны и неуклюжи, едва ли есть достаточное философское основание.
Однако это еще не
делает их метафизически антиидейными существами, и клоп почтен софийной тайной, как голубь и розы, хотя в тварной злобе
своей он извратил до особой омерзительности
свое существо или подвергся особенно тяжелой болезни.
Развитие новой философии в немецком идеализме отмечено, с одной стороны, попыткой узников забаррикадироваться в пещере и
сделать ее отверстие для солнца непроницаемым, что совершил Кант в
своем феноменализме, либо дерзновенно прорваться к миру идей люциферическою самоуверенностью спекулятивного ума (Фихте и Гегель).
Именно телесностью или чувственностью и установляется res, бытие, и хотя с нею и не знает, что
делать, идеализм, кроме как брезгливо ее удалять из
своего светлого царства, однако же торжествующе смеется темный Ариман, который, и оставаясь логическим неучем, владеет ключом к реальности.
Он есть логос вселенной, в котором она себя сознает [«Единым логосом огонь устроил все в теле согласно
своей собственной природе: (он
сделал тело человека) подобием вселенной, малое (микрокосм) соответственно большому (макрокосму) и большое соответственно малому» (Подражание Гераклиту у Гиппократа: «Досократики», в пер.
Обязанность соединять мужчин и женщин не доверяется никакой другой небесной главе, Сам Святой Благословенный
делает это, ибо Он один умеет
делать это надлежащим образом» — Zohar, I, 85b (I. de Pauly, I, 493) — «Равви Авва говорит: счастлива судьба праведных, души которых окружают святого Царя прежде
своего схождения в этот низший мир.
О тех же, кому не дано, так продолжал
Свою речь Спаситель: «Ибо есть скопцы (ευνούχοι), которые из чрева матернего родились так, и есть скопцы, которые оскоплены от людей; и есть скопцы, которые
сделали себя сами скопцами для (δια) царствия Божия.
Поэтому нельзя иметь волю к гениальности, напротив, можно и должно иметь волю к талантливости: нужно
делать себя, ковать
свою жизнь.
Адам же мог и не принять предложенного Евой плода, не поддаться соблазну, но
сделать попытку спасти Еву силою любви
своей, тем более что недостаточность его бдительности допустила разговор ее с змеем.
Язычество по
своей природе страждет психологизмом, это именно свойство
делает его неизбежно множественным.
Эта двойственность проникает и в собственное сознание язычества, что
делает ему присущим трагизм, проистекающий из знания
своей неокончательности и относительности.
Мир, созданный на основе человеческой свободы, не может быть разрушен или уничтожен, хотя бы он благодаря ей и «не удался», а люди превратились бы в сынов сатаны, стали бы воплощенными дьяволами (на это и рассчитывал сатана, прельщая Еву: он мечтал узурпировать мир, чтобы
сделать его игрушкой
своего властолюбия, пародирующего божественное всемогущество, — предметом jeu satanique [Сатанинская шутка (фр.).]).
Поэтому в седьмой день Бог почил от дел творения [«И совершил Бог к седьмому дню дела
Свои, которые Он
делал, и почил в день седьмой от всех дел
Своих, которые
делал, и благословил Бог седьмой день и освятил его, ибо в оный день почил от всех дел
Своих, которые Бог творил и созидал» (Быт. 2:2–3).].
Притом служитель искусства находится к ней в более интимном отношении, нежели хозяин или естествоиспытатель, ибо те хотят ею овладеть, а художник — убедить,
сделать послушной
своему замыслу.
Пророк ощущает в
своих словах и делах не
свою волю, но веление Божие, и именно этой способностью
делать себя «послушной тростью в руках книжника-скорописца» и отличается служение пророка.
Далеко не многие понимают, что художественное мироощущение с его критерием эстетически составляет принадлежность не только служителей искусства и его ценителей, но прежде всего и в наибольшей степени тех, кто самую жизнь
свою делают художественным произведением, — святых подвижников.
На Страшном суде человек, поставленный лицом к лицу с Христом и в Нем познавший истинный закон
своей жизни, сам
сделает в свете этого сознания оценку
своей свободе в соответствии тому «подобию», которое создано творчеством его жизни, и сам различит в нем призрачное, субъективное, «психологическое» от подлинного, реального, онтологического.