Неточные совпадения
Она
не может сообщаться внешне,
почти механически, как знание, ею можно лишь заражаться — таинственным и неисследимым влиянием одной личности на другую; в этом тайна значения религиозных личностей, — пророков, святых, самого Богочеловека в земной Его жизни.
Поэтому она динамична, ибо
не дает раз навсегда определенного знания, как знание мирское, но имеет различную интенсивность, от простой вероятности до полной очевидности, от головной
почти идеи до превозмогающей действительности.
В настоящее время, когда вкус к серьезной и мужественной религии вообще потерян и капризом субъективности с ее прихотливо сменяющимися настроениями дорожат белее, нежели суровой и требовательной религией,
не терпящей детского своеволия, религиозный индивидуализм находится в особой
чести: те, кто еще снисходят до религии, чаще всего соглашаются иметь ее только индивидуально; личное своеволие явным образом смешивается при этом со свободой, которая достигается именно победой над своеволием.
Не таковы ли
почти все основные догматы христианства, и недаром их с таким презрением и негодованием отвергают те, кто рассудочную проверку считают высшим и единственным критерием религиозной истины: пример налицо — Л. Толстой.
Такая манера применяется им но всех
почти важнейших диалогах зрелого периода (исключение составляют, кажется, только «Парменид», «Филеб» и «Софист»); напряженнейшая философская спекуляция у него сменяется мифом, отнюдь
не занимающим случайное место в качестве литературного орнамента, но играющим определенную роль в развитии мысли, — иногда в форме мифа высказываются самые основные утверждения, имеющие значение необходимого аргумента.
Это мнение у Гегеля проистекает из общего его убеждения, что возможна абсолютная система, которая была бы
не философией, а уже самой Софией, и именно за таковую
почитал он свою собственную систему.
Действительно, сплошное
НЕ апофатического богословия оставляло бы лишь зияющую пустоту, если бы она
не заполнялась неизреченным и сверхразумным,
почти сверхсознательным переживанием трансцендентного в мистическом экстазе, которое в
НЕ отрицательного богословия вкладывает свое мистическое ДА.
«Но
почти несомненно, — пишет Ф. В. Фаррар, — что Фавор
не был местом этого великого события» (Фаррар Ф. В.
Один мудрец говорит: имей я Бога, которого я мог бы познать, я Его
не почел бы за Бога!
Правда, эта последняя ступень, установляющая иерархическое соотношение Творца, Софии и мира, далеко
не достаточно проявлена в ранних и средних диалогах Платона, где может скорее получиться такое впечатление, что мир идей, София, и есть самое высшее начало мира,
почти сливается с Божеством.
На этом основании и к характеристике материи как тварного ничто Платон применяет уже известный нам апофатический метод, определяя ее
почти одними отрицаниями: «она есть некоторый род невидимый (οίνόρατον), бесформенный (αμορφον), всеприемлющий (πανδεχές), неуловимый (δυσαλώτατον); мы
не назовем его ни землею, ни водою, ни воздухом, ни огнем, ни тем, что произошло из них» (51 а) [Ср. там же.
Здесь утверждается
почти уже субстанциальная порча естества: через врата пола
не может родиться ничто чистое и святое уже потому, что это есть пол.
Православная Церковь
чтит зачатие Богоматери, предвозвещенное ангелом «богоотцам» Иоакиму и Анне (подобно тому, как она
чтит и зачатие св. пророка Иоанна Предтечи), но в то же время
не изъемлет этого зачатия из общего порядка природы,
не провозглашает его «непорочным» в католическом смысле [В службе Зачатию Богородицы (Минея месячная, декабрь), в стихирах на «Господи воззвах» читаем: «Пророческая речения ныне исполняются: гора бо святая в ложеснах водружается; лествица божественная насаждается: престол великий царев приуготовляется: место украшается боговходимое; купина неопалимая начинает прозябати, мироположница святыни уже истекает…
Не много Ты унизил его пред ангелами; славою и
честью увенчал его, и поставил его над делами рук Твоих, все покорил под ноги его» (Пс. 8:5–7).
Тот, кто
чтит пол («вечно женское», а тем самым одновременно и вечно мужское),
не может мириться с половым нигилизмом, который скрывается иногда под личиной равенства полов, в действительности
не равных, но глубоко различных.
Его-то, которого вы
не зная
чтите, я проповедую вам» (Деян. ап. 17:22-3).
«Сего-то, Которого вы,
не зная,
чтите, я проповедую вам» (Деян. 17:23).].
Можно и должно
чтить всякую искреннюю молитву, и, однако, христианин
не станет молиться с мусульманином в его мечети или с браманистом в его пагоде, — такая молитва непосредственно, помимо всяких рассуждений, ощущается как кощунство.
Язычество трепетно предзревало
не только Христа, грядущего в мир, но и Его Пречистую Матерь, Приснодеву Марию, и, как умело, оно
чтило Ее под разными ликами.
2:6-10: «Он, будучи образом Божиим,
не почитал хищением быть равным Богу, но уничижил самого себя, приняв образ раба, сделавшись подобным человекам и по виду став, как человек; смирил себя, быв послушным даже до смерти, и смерти крестной.
Да и все
почти по закону очищается кровью, и без пролития крови
не бывает прощения…
И в те времена, когда еще
не родился новоевропейский economic man, человечество, само живя в лачугах, воздвигало богам величественные храмы, в противоположность теперешней эпохе, когда умеют строить вокзалы и отели, но
почти разучились созидать святилища.
Таков, напр., теперешний театр, это живое воплощение келейно-общественного искусства, которое само
не верит в себя и, даже желая смотреть на себя как на дело серьезное и жизненное, фактически является
почти circenses [Зрелища (лат...
Отказываясь воздавать божеские
почести императорам, первохристианство отнюдь
не отказывало «зверю» в повиновении, напротив, мы знаем, что апостолы призывают христиан к всяческой лояльности.
Неточные совпадения
Гм! гм! Читатель благородный, // Здорова ль ваша вся родня? // Позвольте: может быть, угодно // Теперь узнать вам от меня, // Что значит именно родные. // Родные люди вот какие: // Мы их обязаны ласкать, // Любить, душевно уважать // И, по обычаю народа, // О Рождестве их навещать // Или по
почте поздравлять, // Чтоб остальное время года //
Не думали о нас они… // Итак, дай Бог им долги дни!
И поделом: в разборе строгом, // На тайный суд себя призвав, // Он обвинял себя во многом: // Во-первых, он уж был неправ, // Что над любовью робкой, нежной // Так подшутил вечор небрежно. // А во-вторых: пускай поэт // Дурачится; в осьмнадцать лет // Оно простительно. Евгений, // Всем сердцем юношу любя, // Был должен оказать себя //
Не мячиком предрассуждений, //
Не пылким мальчиком, бойцом, // Но мужем с
честью и с умом.
Вы согласитесь, мой читатель, // Что очень мило поступил // С печальной Таней наш приятель; //
Не в первый раз он тут явил // Души прямое благородство, // Хотя людей недоброхотство // В нем
не щадило ничего: // Враги его, друзья его // (Что, может быть, одно и то же) // Его
честили так и сяк. // Врагов имеет в мире всяк, // Но от друзей спаси нас, Боже! // Уж эти мне друзья, друзья! // Об них недаром вспомнил я.
Ей рано нравились романы; // Они ей заменяли всё; // Она влюблялася в обманы // И Ричардсона и Руссо. // Отец ее был добрый малый, // В прошедшем веке запоздалый; // Но в книгах
не видал вреда; // Он,
не читая никогда, // Их
почитал пустой игрушкой // И
не заботился о том, // Какой у дочки тайный том // Дремал до утра под подушкой. // Жена ж его была сама // От Ричардсона без ума.
Люблю я очень это слово, // Но
не могу перевести; // Оно у нас покамест ново, // И вряд ли быть ему в
чести. // Оно б годилось в эпиграмме…) // Но обращаюсь к нашей даме. // Беспечной прелестью мила, // Она сидела у стола // С блестящей Ниной Воронскою, // Сей Клеопатрою Невы; // И верно б согласились вы, // Что Нина мраморной красою // Затмить соседку
не могла, // Хоть ослепительна была.