Неточные совпадения
Перед самым началом войны 1914 г. между обоими направлениями наметилось некоторое сближение, которое, по-видимому, и стало бы «магистральной линией» развития русской философии, если бы развитие
это не было прервано разразившейся в 1917 г. катастрофой.
Молитвенный пламень
этого псалма через тысячи лет с прежней силою зажигает душу. Вот настоящая конкретная религиозная этика, и
перед лицом ее с какою силой чувствуется убожество и безвкусие автономно-этических построений, — этики, притязающей быть религией или желающей обойтись совсем помимо религии. Псалмопевец обличает Канта.
Скажут: истина не боится соревнования, но
это не она, а мы должны бояться, мы,
перед которыми в беспорядочной куче лежит все
это «многообразие» религиозного опыта [«Многообразие религиозного опыта» — название трактата У. Джемса (рус. пер.: М., 1910).], весь
этот пантеон богов и религий, целый ассортимент истин, предлагающихся на выбор любителю, где наша истина лежит рядом со всяческой ложью, внешне, формально ей равноправною.
Как родовое существо, как человек, предстаю я
перед Божеством; человеческая сущность, человек вообще, ощущает себя во мне в
этом акте.
Всего труднее поверить истине, что она — истина, т. е. требует преклонения
перед собой и самоотвержения; гораздо легче
эту истину воспринять как мое мнение, которое я полагаю как истину: «род лукавый и прелюбодейный» даже из истины делает средство тешить свое маленькое я.
Т. 2. С. 207–380).] или кантианцы (как бы ни была скудна их догматика), но и как будто антидогматические «мистики»: об
этом свидетельствуют их писания, в которых обычно мы находим более или менее выявленную мистическую систему, т. е. совокупность «догматов», да и возможно ли
передать словом то, что совершенно чуждо мысли?
Если перевести
этот основной и элементарный факт религиозного сознания на язык религиозной философии, мы тотчас же увидим, что
перед нами явно противоречивое сочетание понятий, приводящее к антиномии [Проблема антиномизма в мышлении наиболее радикально поставлена в книге свящ.
Так математик может разбить данную площадь в целях ее измерения на какие угодно фигуры и применить при
этом какие угодно формулы — в
этом заключается свобода «порождения» для его мышления, но он все-таки имеет
перед собой определенную, ему данную проблему, которая может притом оказаться и не вполне разрешимой.
В наиболее концентрированном виде
эта проповедь самоизничтожения, как можно вольно
передать эккегартовское понятие Abgeschiedenheit, содержится в поучении, ему специально посвященном (ср. также «О созерцании Бога и блаженстве», Vom Schauen Gottes und der Seligkeit).
Пордедж есть только «Seher», «духовидец», который простодушно и не мудрствуя лукаво
передает содержание мистических «уроков», им полученных; его индивидуальность как мыслителя при
этом совершенно стушевывается.
Перед лицом мировых неисследимостей, в беспредельности мировых пространств и безбрежности мировых времен, в неизмеримости мировых глубин и необъятности мировых громад, — звучит он,
этот чудесный голос, властно шепчущий: миру, во всей его безмерности, не принадлежит его бытие, — оно ему дано.
Основная трудность, которая встала при
этом перед Платоном, состоит в антиномически двойственной природе, трансцендентно-имманентном характере мира идей.
Разумеется, для человечества, насколько оно живет в плоскости ума, а следовательно, до известной степени обречено на науку и философию, должна иметь силу этика ума, существует обязанность логической честности, борьбы с умственной ленью, добросовестного преодоления преодолимых трудностей, но религиозно
перед человеком ставится еще высшая задача — подняться над умом, стать выше ума, и именно
этот путь указуют люди христианского, религиозного подвига [На основании сказанного определяется и наш ответ на вопрос о «преображении разума», поставленный кн.
Ум, которому были бы известны для какого-либо ладного момента все силы, одушевляющие природу, и относительное положение, всех ее составных частей, если бы вдобавок он оказался достаточно обширным, чтобы подчинить
эти данные анализу, обнял бы в одной формуле движения величайших тел вселенной наравне с движением легчайших атомов: не осталось бы ничего, что было бы для него недостоверно, и будущее, так же как и прошедшее, предстало бы
перед его взором» (Лаплас.
Однако преимущество Платона
перед Плотином при
этом состоит в том, что у первого в «Тимее» вводится акт творения, как момент, установляющий связь между двумя мирами, их соединяющий, а вместе и разделяющий.
И «наука всех наук», «духовное художество» аскетики, ставит
перед человеком прямо
эту задачу создания «внутреннего человека», обретения своей подлинной сущности путем длинной и мучительной работы над самим собой, духовно-художественным подвигом.
«Мужество есть бесстрашие
перед смертью, смерть же есть отдельное существование души от тела; не боится
этого тот, кто любит быть один (μόνος).
О том же говорит нам повествование Евангелия о теле Воскресшего Господа, свободно проходившего через непроницаемые для физического тела «заключенные двери» [См.: Ин. 20:19–29.], внезапно появлявшегося
перед апостолами и столь же внезапно скрывавшегося, но при
этом делавшего Свое тело ощутимым для осязания Фомы и даже способным к принятию физической пищи (меда и рыбы).
Отчего пред великими произведениями искусства мы утрачиваем
это болезненное чувство стыда
перед наготой, словно хотя на миг ощущаем себя в Эдеме?
Перво-Адам благополучно миновал и для себя, и для грядущей Евы
это искушение:
перед его глазами прошли все животные пары, но он не «усомнился в том, что здесь нет «помощника, подобного ему» (Быт. 2:20).
И
это многознаменательное действие Адама, совершившееся как раз после суда Божия и
перед самым изгнанием из рая, показало, что согрешившая чета не поддалась отчаянию, но верит благости Творца и приемлет свою миссию на земле.
Поэтому хотя формально настоящее сочинение и не является обещанной второю частью, но по существу дела я считаю свое обязательство
перед читателем «Философии хозяйства» здесь фактически выполненным.], и нет нужды здесь снова воспроизводить
этот анализ.
Хозяйственный труд есть мощь, — магия
этого мира; искусство же
перед лицом мира бессильно и безответно.
Перед ним встает соблазн стать магическим, приобрести власть над
этим миром, с которым оно связано чрез свою материю, восприемлющую художественную форму.
Этот соблазн магизма всегда стоял
перед искусством, но особенное значение он получает для современности.
Как беден наш язык: хочу и не могу!..
Не
передать того ни другу, ни врагу,
Что буйствует в груди прозрачною волною:
Напрасно вечное томление сердец!
И клонит голову маститую мудрец
Пред
этой ложью роковою.
Лишь у тебя, поэт, крылатый слова звук
Хватает на лету и закрепляет вдруг
И темный бред души и трав неясный запах.
Без ее освящающего и животворящего воздействия человечество не могло бы близиться к разрешению тех творческих задач, которые правомерно ставятся
перед ним на
этом пути, и в
этом смысле теургия есть божественная основа всякой софиургии.
Неточные совпадения
Он так привык теряться в
этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел один, // И
перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.
Ей нравится порядок стройный // Олигархических бесед, // И холод гордости спокойной, // И
эта смесь чинов и лет. // Но
это кто в толпе избранной // Стоит безмолвный и туманный? // Для всех он кажется чужим. // Мелькают лица
перед ним, // Как ряд докучных привидений. // Что, сплин иль страждущая спесь // В его лице? Зачем он здесь? // Кто он таков? Ужель Евгений? // Ужели он?.. Так, точно он. // — Давно ли к нам он занесен?
Но вот уж близко.
Перед ними // Уж белокаменной Москвы, // Как жар, крестами золотыми // Горят старинные главы. // Ах, братцы! как я был доволен, // Когда церквей и колоколен, // Садов, чертогов полукруг // Открылся предо мною вдруг! // Как часто в горестной разлуке, // В моей блуждающей судьбе, // Москва, я думал о тебе! // Москва… как много в
этом звуке // Для сердца русского слилось! // Как много в нем отозвалось!
В военное время человек
этот наделал бы чудес: его бы послать куда-нибудь пробраться сквозь непроходимые, опасные места, украсть
перед носом у самого неприятеля пушку, —
это его бы дело.
Но в продолжение того, как он сидел в жестких своих креслах, тревожимый мыслями и бессонницей, угощая усердно Ноздрева и всю родню его, и
перед ним теплилась сальная свечка, которой светильня давно уже накрылась нагоревшею черною шапкою, ежеминутно грозя погаснуть, и глядела ему в окна слепая, темная ночь, готовая посинеть от приближавшегося рассвета, и пересвистывались вдали отдаленные петухи, и в совершенно заснувшем городе, может быть, плелась где-нибудь фризовая шинель, горемыка неизвестно какого класса и чина, знающая одну только (увы!) слишком протертую русским забубенным народом дорогу, — в
это время на другом конце города происходило событие, которое готовилось увеличить неприятность положения нашего героя.