Неточные совпадения
Сказанное дает основание и для суждения о пределах религиозного гнозиса, или вообще о гностическом направлении в религии, которое всегда существовало, в настоящее же
время проявляется с наибольшею силой, с
одной стороны, в метафизическом рационализме, а с другой — в так называемом теософическом движении, точнее, в современном оккультизме.
Итак, когда единый всяческих Бог является через откровение единой разумной душе, тогда открывается ей всякое благо и в
одно и то же
время созерцается (ощущается) всеми вместе чувствами ее.
И здесь снова выступает огромное значение уже кристаллизованного, отлившегося в догматы, культ и быт церковного предания, исторической церкви, которая всегда умеряет самозваные притязания от имени «церкви мистической», т. е. нередко от имени своей личной мистики (или же, что бывает еще чаще и особенно в наше
время,
одной лишь мистической идеологии, принимаемой по скудости мистического опыта за подлинную мистику).
Диалектическое противоречие в смысле Гегеля проистекает из общего свойства дискурсивного мышления, которое, находясь в дискурсии [Дискурсия (от лат. discursus — довод, аргумент) — рассудочное (или логическое) мышление, мышление с помощью понятий.], в непрерывном движении, все
время меняет положение и переходит от
одной точки пути к другой; вместе с тем оно, хотя на мгновение, становится твердой ногой в каждой из таких точек и тем самым свой бег разлагает на отдельные миги, на моменты неподвижности (Зенон!)
Одно ограничено, другое не имеет границ;
одно объемлется своей мерой, как того восхотела Премудрость Создателя, другое не знает меры;
одно связано некоторым протяжением расстояния, замкнуто местом и
временем, другое выше всякого понятия о расстоянии: сколько бы кто ни напрягал ума, столько же оно избегает любознательности» [Опров.
Особенно темным является вопрос об отношении вечности к
времени, к чему постоянно возвращается Беме [«Бог стоит во
времени, а
время в Боге,
одно не есть другое, но выходит из единого вечного первоисточника» (IV, 295, 14).
«Вечность и
время есть
одна вещь, но в различных началах.
Вообще вопрос собственно о творении духов — ангелов и человека — остается наименее разъясненным в системе Беме, и это делает ее двусмысленной и даже многосмысленной, ибо, с
одной стороны, разъясняя Fiat в смысле божественного детерминизма, он отвергает индетерминистический акт нового творения, но в то же
время порой он говорит об этом совершенно иначе [«Воля к этому изображению (ангелов) изошла из Отца, из свойства Отца возникла в слове или сердце Божием от века, как вожделеющая воля к твари и к откровению Божества.
Вертикальные сечения
времени проникают в вечность, поэтому-то ничто из того, что только однажды мелькнуло во
времени, не может уже исчезнуть, обратиться в небытие, ибо имеет какую-то проекцию в вечность, есть сама она в
одном из бесчисленных ликов своих.
И нет
времени тебе совечного, потому что Ты пребываешь всегда
один и тот же неизменно, а
время перестало бы быть
временем, если бы не изменялось» [Nullo ergo tempore non feceras aliquid, quia ipsum tempus tu feceras.
Как нельзя помыслить
времени вне вечности и в отрыве от нее, так же нельзя допустить, чтобы хотя в
одной точке бытия отсутствовал, прекратившись за ненадобностью, божественный творческий акт, ибо это означало бы метафизическое уничтожение бытия, разложение меона в укон, ввержение твари в ее изначальное, темное ничтожество.
Не существует преду становленности в ходе мирового процесса и в судьбах людей, ибо
время реально, и то, что в нем совершается, творится во
времени и в этой оригинальности своей не может быть заранее предопределено в какой-либо
одной точке прошлого: все моменты
времени онтологически равноценны и равнореальны, хотя этим и не уничтожается их различие, наоборот, даже утверждается.
Поэтому, если смотреть из прошлого и настоящего в будущее, вообще рассматривать мир во
времени и из
времени, он представляется как неопределенное множество разных возможностей, из которых только
одна избирается и осуществляется тварной свободой.
А для этого надо показать, в чем и почему софийный мир в
одно и то же
время есть София и от нее отличается, не есть София, какова связь между миром и Софией и пропасть, их разделяющая.
Здесь величайшая духовная трудность нашего
времени: с
одной стороны, явно пришла пора для восприятия природы более духовного, нежели оно свойственно было новому
времени с его «естествознанием», потребность «оккультного» постижения в широком смысле слова становится все глубже и шире, но вместе с тем и религиозная опасность этого пути, приводящего к измене Христу и к лжехристианству, к погружению в язычество и природную магию, чрезвычайно велика.
Подобным образом, говорят, можно увидеть и всю жизнь, протяженную во
времени, как слитный, вневременной, единый акт, или синтез
времени [Этим дается ответ на
одно из возражений Аристотеля Платону, когда он указывает, что неизбежно признать идею «вечного Сократа», т. е. идею индивидуального, между тем как она по существу есть общее.
«Это было бы то же самое, как если бы двое людей обитали бы в
одном и том же прекрасном доме, причем
один порицал бы его устройство и строителя и тем не менее оставался бы жить в нем, другой же, напротив, не порицал бы, но объяснял, что строитель весьма искусно его соорудил, но ожидает при этом, когда придет
время, в которое он выйдет из него и не будет нуждаться в доме…
Те самые эллины, которые проявляли благочестие к «неведомому Богу» — οίγνώστφ θεώ, сродному плотиновскому трансцендентному «Εν, «услышав о воскресении мертвых,
одни насмехались, а другие говорили: об этом послушаем тебя в другое
время» (Деян. ап. 17:32), и лишь Дионисий, имени коего приписываются величественные «Ареопагитики», сделался слушателем Павла и тем стал родоначальником нового, христианского эллинизма.
Однако основой пространственности остается, что каждый определенный объем пространства, каждое определенное место может быть заполнено одновременно только
одной материей и становится на это
время непроницаемым для всякой другой.
Но когда приходит
время брака, Святой Благословенный, знающий все духи и души, соединяет их (браком), как они были и раньше, и затем они образуют
одно тело и
одну душу.
Духовно-телесное соединение двух в
одну плоть, как оно дано в норме творения и как оно хотя бы слабо, но все же предощущается в браке в меру духовного возраста супругов, связано в то же
время и с чувством разъединения, убийства, тоски по утрате чего-то дорогого и чистого.
Первая задача исчерпывает собой положительное содержание «язычества» [Ап. Павел в речи в Афинском ареопаге, обращенной к язычникам, дает такую картину религиозного процесса: «От
одной крови Бог произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные
времена и пределы их обитания, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он далеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы Его и род» (Деян. ап. 17:26-8); сродная мысль выражается им же: «Что можно знать о Боге, явно им (язычникам), ибо Бог явил им.
И самое различие и противопоставление иудеев и языков только до
времени и упразднено Крестом: «Христос есть мир наш, соделавший из обоих
одно — ποιήσας τα αμφότερα εν — и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать в себе самом
одного — τους δύο κτίση εν αϋτφ είς ένα, нового человека, устрояя мир и в
одном теле примирить обоих — τους αμφότερους εν ένΐ σώματι — с Богом посредством креста, убив вражду на нем» (Ефес. 2:24-6).
Наше понимание объективного
времени будет существенно различаться в зависимости, напр., от того, принимаем ли мы учение о перевоплощении душ, т. е. о неоднократном повторении жизни
одних и тех же существ, или нет; далее, видим ли мы мистический центр мировой истории в событии боговошющения или в чем-либо другом.
Последняя вплетается в ткань
времени в качестве
одной из образующих ее сил, причем, однако, и при наличности вносимых ею вариантов сохраняет свою силу общий закон исторического ряда.
Неточные совпадения
Но там, где Мельпомены бурной // Протяжный раздается вой, // Где машет мантией мишурной // Она пред хладною толпой, // Где Талия тихонько дремлет // И плескам дружеским не внемлет, // Где Терпсихоре лишь
одной // Дивится зритель молодой // (Что было также в прежни леты, // Во
время ваше и мое), // Не обратились на нее // Ни дам ревнивые лорнеты, // Ни трубки модных знатоков // Из лож и кресельных рядов.
Так точно думал мой Евгений. // Он в первой юности своей // Был жертвой бурных заблуждений // И необузданных страстей. // Привычкой жизни избалован, //
Одним на
время очарован, // Разочарованный другим, // Желаньем медленно томим, // Томим и ветреным успехом, // Внимая в шуме и в тиши // Роптанье вечное души, // Зевоту подавляя смехом: // Вот как убил он восемь лет, // Утратя жизни лучший цвет.
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами // В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом //
Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Конечно, не
один Евгений // Смятенье Тани видеть мог; // Но целью взоров и суждений // В то
время жирный был пирог // (К несчастию, пересоленный); // Да вот в бутылке засмоленной, // Между жарким и блан-манже, // Цимлянское несут уже; // За ним строй рюмок узких, длинных, // Подобно талии твоей, // Зизи, кристалл души моей, // Предмет стихов моих невинных, // Любви приманчивый фиал, // Ты, от кого я пьян бывал!
Он так привык теряться в этом, // Что чуть с ума не своротил // Или не сделался поэтом. // Признаться: то-то б одолжил! // А точно: силой магнетизма // Стихов российских механизма // Едва в то
время не постиг // Мой бестолковый ученик. // Как походил он на поэта, // Когда в углу сидел
один, // И перед ним пылал камин, // И он мурлыкал: Benedetta // Иль Idol mio и ронял // В огонь то туфлю, то журнал.