Неточные совпадения
Трансцендентное в самом
общем смысле, т. е. превышающее всякую меру человеческого опыта, сознания и бытия, вообще «этого
мира», дано в первичном религиозном переживании, поскольку в нем содержится чувство Бога, — это есть основная музыка религии.
Эта божественная Первооснова
мира и бытия есть и
общая субстанция
мира, ибо все обосновывается в Едином, имеет в нем и причину, и цель, существует только его животворящей силой.
Из
общего учения Канта об антиномиях сюда имеет отношение «третье противоречие трансцендентальных идей» во второй, космологической, антиномии. Речь идет тут о конечной причине
мира, относительно которой одновременно имеют силу следующие тезис и антитезис (Kritik der reinen Vernunft, Reclam's Ausg., 368–369 ел...
Это превращение укона в меон есть создание
общей материи тварности, этой Великой Матери всего природного
мира.
Августина, именно о том, что делал Бог до творения
мира, тем самым расширяется в более
общий вопрос об отношении Творца к творению или о реальном присутствии Его во времени, о самоуничижении Тчорца чрез вхождение во временность и как бы совлечение с себя вечности.
В каббалистической космологии вообще можно видеть вариант платонизма или, сказать
общее, своеобразно излагаемое учение о софийности
мира.
Идеи для
мира явлений имеют не только художественно-эротическую и религиозно-мистическую достоверность, но и логическую значимость, как
общие родовые понятия (κοινόν, το εν επί πολλών, εν είδος εκαστον περί τα πολλά), причем эти понятия не суть только родовые имена, но выражают самые сущности предметов (οϋσίαι) [О смысловом значении «идей» и «эйдосов» у Платона см.: Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии.
Учение Мальбранша, несомненно, очень глубокое и правильное, по своему устремлению представляет собой как бы доказательство от противного в пользу гносеологии софийной.] есть только одна из проблем, входящих в состав
общего вопроса о софийности
мира.
Отношение между Софией и
миром может получить и получало в истории философии различную метафизическую транскрипцию в соответствии
общему стилю и рисунку данной системы.
При данном состоянии
мира и человека мировая душа действует как внешняя закономерность космической жизни, с принудительностью физического закона [Эту софийность души
мира, или
общую закономерность всего сущего, стремится постигать и так называемый оккультизм, притязающий научить не внешнему, но внутреннему «духовному» восприятию сил природы.
Они по-своему лишь разделяют
общую судьбу лежащего во зле
мира.
Мир является великой иерархией идейных существ, идейным организмом, и в этом постижении софийности «мертвого»
мира лежит заслуга оккультизма [Под оккультизмом я разумею здесь не столько современный, школьный оккультизм, воспитываемый особой тренировкой, но
общую природную способность человека проникать за кору явлений, особенно свойственную народам в ранние эпохи развития и отразившуюся в сказке, эпосе, фольклоре, верованиях и «суевериях».], сближающая его с ««поэтическим восприятием» природы вообще.
Мир имеет высшую основу в царстве идей, или Софии, в которой согласно существует единое и многое, индивидуальное и
общее, одно и все в положительном всеединстве.
Отличие учения Плотина от платоновского, в соответствии его
общей метафизической системе, состоит в том, что рядом с материей этого
мира он постулирует еще и умопостигаемую материю, вневременную и вечную, идеальный субстрат, приемлющий образы ума (νους) и имеющий, в отличие от низшей материи, и подлинность и существенность (Enn., II, lib.
Все это сотворено творческим словом Божиим, но уже не из ничего, а из земли, как постепенное раскрытие ее софийного содержания, ее идейной насыщенности [Св. Григорий Нисский развивает мысль о том, что в творении
мира нужно различать два акта, —
общее и частное творение, — «в начале» и в течение шести дней, причем
общее творение соответствует созданию в уконемеона-матери бытия, а второе — выявление всего, находившегося в состоянии меональной аморфности.
И уже само это бытие — небытие, как
общее состояние мироздания, есть метафизический грех, о котором сказано:
мир во зле лежит.
Эта черта чрезвычайно существенна для
общего мироощущения Беме, для которого здешний
мир, порожденный вмешательством Люцифера, заслуживает не преображения, а только уничтожения.
Характерно, что в греческом переводе LXX сон Адама обозначается как экстаз — εκστασις.] сначала (в гл. I) дается лишь
общее указание на сотворение мужа и жены, а затем (в гл. II) рассказывается, как произошло творение, после того как Адам зрелищем всеобщей двуполости животного
мира был наведен на мысль о своем одиночестве.
Понимание и оценка этого события имеет необычайную, исключительную важность, здесь определяется различие в чувстве плоти и
мира, в
общем мистическом мироощущении.
Здесь недостаточно
общей ссылки на то, что
мир является областью Логоса в особом и исключительном смысле.
Но в то же время
мир был только предсотворен в человеке, который должен был со своей стороны сотворить самого себя собственной свободой и лишь затем вступить во владение
миром, осуществив
общий план творения.
Христос сделался безмерно близок нам, и мы можем опытно ощутить и вкусить эту близость, но Он в то же время и безмерно далек от нас, и не только по личным грехам нашим, но и вследствие
общего состояния
мира, по свойству нашего «зона».
Барская брезгливость в отношении к хозяйству ничего
общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но духовного преодоления, выхода за пределы
мира сего с его необходимостью [Ср. в моем сборнике «Два града»: «Христианство и социальный вопрос», «Хозяйство и религиозная личность» и др.
Он недооценивает при этом всей условности и относительности хозяйства, столь существенно связанного с теперешним состоянием
мира, с тяготеющим над землею проклятием и с
общим «стенанием твари».
Их сближает
общая им благородная бесполезность пред лицом
мира сего с его утилитарными ценностями, одинаковая их хозяйственная ненужность и гордая расточительность.
Несколько лет уже продолжался
общий мир во всей Европе; торговля процветала, все народы казались спокойными, и Россия, забывая понемногу прошедшие бедствия, начинала уже пользоваться плодами своих побед и неимоверных пожертвований; мы отдохнули, и русские полуфранцузы появились снова в обществах, снова начали бредить Парижем и добиваться почетного названия — обезьян вертлявого народа, который продолжал кричать по-прежнему, что мы варвары, а французы первая нация в свете; вероятно, потому, что русские сами сожгли Москву, а Париж остался целым.
Неточные совпадения
О себе приезжий, как казалось, избегал много говорить; если же говорил, то какими-то
общими местами, с заметною скромностию, и разговор его в таких случаях принимал несколько книжные обороты: что он не значащий червь
мира сего и не достоин того, чтобы много о нем заботились, что испытал много на веку своем, претерпел на службе за правду, имел много неприятелей, покушавшихся даже на жизнь его, и что теперь, желая успокоиться, ищет избрать наконец место для жительства, и что, прибывши в этот город, почел за непременный долг засвидетельствовать свое почтение первым его сановникам.
Итак, одно желание пользы заставило меня напечатать отрывки из журнала, доставшегося мне случайно. Хотя я переменил все собственные имена, но те, о которых в нем говорится, вероятно себя узнают, и, может быть, они найдут оправдания поступкам, в которых до сей поры обвиняли человека, уже не имеющего отныне ничего
общего с здешним
миром: мы почти всегда извиняем то, что понимаем.
Я спрашиваю об
общем проявлении Бога для всего
мира со всеми этими туманными пятнами.
Он не только не любил семейной жизни, но в семье, и в особенности в муже, по тому
общему взгляду холостого
мира, в котором он жил, он представлял себе нечто чуждое, враждебное, а всего более — смешное.
Она нашла это утешение в том, что ей, благодаря этому знакомству, открылся совершенно новый
мир, не имеющий ничего
общего с её прошедшим,
мир возвышенный, прекрасный, с высоты которого можно было спокойно смотреть на это прошедшее.