Здесь религиозная апория, и в смирении остановиться пред этой недоступной тайной повелевает религиозное целомудрие и скромность [Положительный смысл осуждения Церковью оригенизма, вообще далеко
не ясный, на наш взгляд, заключается в устранении его чересчур прямолинейного и притязательного догматизирования, притом с явным наклоном в сторону нехристианского спиритуализма.
Неточные совпадения
Эта филоновская идея, получившая большое распространение и в христианском богословии, является в известном смысле чистейшим недоразумением: если отрицательное богословие ничего
не может утверждать о Боге, то,
ясным образом,
не может утверждать и Его бытия.
Полный рационализм приближается потому именно к теософизму, который
не меньше, чем тот, ограничен субстанциальным знанием; теософизм хочет его преодолеть, но ему
не удается, как
яснее всего можно видеть на Я. Беме.
К сожалению, вполне
ясного и недвусмысленного ответа метафизика Беме здесь
не дает, хотя преобладающее от нее впечатление сводится к тому, что Ничто имеет здесь смысл
не трансцендентного НЕ-что, но того божественного мэона или же диалектического ничто, в котором с имманентной закономерностью мистической диалектики выявляется божественное все, вследствие чего это ничто соответствует лишь определенному положению или диалектическому моменту в Божестве.
В «тишине»
не происходит откровения, «должна быть противоволя, ибо
ясная и тихая воля есть как ничто и ничего
не рождает.
Но тому, в чьей власти была эта возможность, свойственно было эту возможность, которая собственно есть тайна его божества (!!), выявить свободно,
не затем, чтобы тем самым получило бытие внебожественное, отрицающее Бога, но чтобы оно, как действительно проявленное, было
яснее и очевиднее, и потому последовательно преодолевалось бы и превращалось в богополагающее, богосознательное» {ib., 304).
При этом
не понимают, что аскетическая борьба с чувственностью в христианстве проистекает именно из любви к ноуменальной, софийной чувственности, или красоте духовной, и вражда с телом мотивируется здесь высшею любовью к телу, что
яснее всего выражается в почитании св. мощей, как духоносного, просветленного тела.
И о том же говорит
ясная, но оттого
не менее серьезная, пушкинская резиньяция...
При рождении нового ребенка вдруг становится
ясным и достоверным, что вновь родившийся на самом деле всегда существовал у своих родителей, извечно с ними, и даже
не может быть представлен для них несуществующим [И для этого чувства находится многое объясненным в учении А. Н. Шмидт.].
Таковы признания великого нашего поэта, по общему мнению, жизнерадостного и
ясного, как небо Эллады, но, как и оно, знавшего всю силу неутолимой тоски [И им вторит поэтическое признание великого мастера, исполненного трагической тоски, Микеланджело Буаноротти. (Мои глаза
не видят более смертных вещей… Если бы моя душа
не была создана по образу Божию, она довольствовалась бы внешней красотой, которая приятна для глаз, но так как она обманчива, душа подъемлется к вселенской красоте.)]…
Пушкин явил собой чистейшее воплощение поэта,
ясного, цельного в поэтическом своем самосознании,
не знающего творческого раздвоения и трагического раскола.
«И разве не то же делают все теории философские, путем мысли странным, несвойственным человеку, приводя его к знанию того, что он давно знает и так верно знает, что без того и жить бы не мог? Разве не видно ясно в развитии теории каждого философа, что он вперед знает так же несомненно, как и мужик Федор, и ничуть
не яснее его главный смысл жизни и только сомнительным умственным путем хочет вернуться к тому, что всем известно?»
Есть в крайних случаях та степень последней цинической откровенности, когда нервный человек, раздраженный и выведенный из себя, не боится уже ничего и готов хоть на всякий скандал, даже рад ему; бросается на людей, сам имея при этом
не ясную, но твердую цель непременно минуту спустя слететь с колокольни и тем разом разрешить все недоумения, если таковые при этом окажутся.
Паншин возражал ей; она с ним не соглашалась… но, странное дело! — в то самое время, как из уст ее исходили слова осуждения, часто сурового, звук этих слов ласкал и нежил, и глаза ее говорили… что именно говорили эти прелестные глаза — трудно было сказать; но то были не строгие,
не ясные и сладкие речи.
Из сада смотрели, как занимался дом. Еще темнота была, и широкий двор смутно двигался, гудел ровно и сильно — еще понаехали с телегами деревни; засветлело, но не в доме, куда смотрели, а со стороны служб: там для света подожгли сарайчик, и слышно было, как мечутся разбуженные куры и поет сбившийся с часов петух. Но
не яснее стали тени во дворе, и только прибавилось шуму: ломали для проезда ограду.
Неточные совпадения
Впереди летит —
ясным соколом, // Позади летит — черным вороном, // Впереди летит —
не укатится, // Позади летит —
не останется… // Лишилась я родителей… // Слыхали ночи темные, // Слыхали ветры буйные // Сиротскую печаль, // А вам нет ну́жды сказывать… // На Демину могилочку // Поплакать я пошла.
Потом свою вахлацкую, // Родную, хором грянули, // Протяжную, печальную, // Иных покамест нет. //
Не диво ли? широкая // Сторонка Русь крещеная, // Народу в ней тьма тём, // А ни в одной-то душеньке // Спокон веков до нашего //
Не загорелась песенка // Веселая и
ясная, // Как вёдреный денек. //
Не дивно ли?
не страшно ли? // О время, время новое! // Ты тоже в песне скажешься, // Но как?.. Душа народная! // Воссмейся ж наконец!
Не имелось
ясного центрального пункта; улицы разбегались вкривь и вкось; дома лепились кое-как, без всякой симметрии, по местам теснясь друг к другу, по местам оставляя в промежутках огромные пустыри.
Но все это именно только мелькало,
не укладываясь в определенные формы и
не идя далее простых и
не вполне
ясных афоризмов.
Внятным и
ясным голосом он произнес:"Бездельники!" — и, сев в кибитку, благополучно проследовал в тот край, куда Макар телят
не гонял.