Неточные совпадения
Религия вне морального ее трактования кажется ему идолопоклонством — Abgötterei [«Идолопоклонство
в практическом смысле — это все еще та религия, которая мыслит высшее существо со свойствами, по которым и нечто другое, а
не моральность сама по себе может быть подходящим условием для того, чтобы сообразоваться с его волей во всем, что
в состоянии делать человек» (там же С. 497).].
«Блаженны
не видевшие и уверовавшие» (Ио. 20:29) — эти слова Господа Фоме
не могут достигнуть слуха гностиков; для них это
не блаженство, а
в лучшем случае детское
состояние, низший духовный ранг, «вера угольщика».
Таковы исключительно элементы религии, но вместе с тем все они и принадлежат сюда; нет чувства, которое
не было бы религиозным (курс. мой), или же оно свидетельствует о болезненном и поврежденном
состоянии жизни, которое должно тогда обнаружиться и
в других областях.
Как связанная
не с субстанциальностью, но модальностью человеческого существа, как плод первородного греха, нравственность вообще
не представляет собой вершины, абсолютной грани, она преодолима, ибо святость, хотя
в себя и включает «делание заповедей», но сама находится уже «по ту сторону добра и зла»; также и дети,
состояние которых, по слову Спасителя, является живой нормой Царствия Божия [«Если
не обратитесь и
не будете как дети,
не войдете
в Царство Небесное» (Мф. 18:3).], свободны от уз нравственности.
Одно из двух: или теоретическому мышлению
в такой степени присущ аромат вечности, касание мира божественного, что его служитель чрез мышление подлинно осязал этот мир
в его непосредственности (чего мы, говоря откровенно,
не допускаем), или же, наоборот, мы имеем здесь пример крайнего доктринерства, приводящего к самоослеплению и самогипнозу, типичное
состояние философической «прелести».
Если это так, то должно, отвлекаясь от всего внешнего, обращаться преимущественно к внутреннему,
не склоняясь ни к чему внешнему, и ничего
не знать обо всем, а прежде всего о своем
состоянии, затем и об идеях, ничего
не знать о себе самом и таким образом погрузиться
в созерцание (θέα) того, с чем делаешься единым.
Хотя Он нигде, но все чрез Него, а
в Нем, как
не существующем, ничто (ως μη δντι μηδέν) из всего, и напротив, все
в Нем, как везде сущем; с другой стороны, чрез Него все, потому что Он сам нигде и наполняет все как всюду сущий» (S. Maximi Scholia in 1. de d. п., col. 204–205).], αΰτΟ δε ουδέν (и именно ουδέν, а
не μηδέν), как изъятое из всего сущего (ως πάντων ύπερουσίως έξηρημένων), ибо оно выше всякого качества, движения, жизни, воображения, представления, имени, слов, разума, размышления, сущности,
состояния, положения, единения, границы, безграничности и всего существующего» (ib.) [Св. Максим комментирует эту мысль так: «Он сам есть виновник и ничто (μηδέν), ибо все, как последствие, вытекает из Него, согласно причинам как бытия, так и небытия; ведь само ничто есть лишение (στέρησις), ибо оно имеет бытие чрез то, что оно есть ничто из существующего; а
не сущий (μη ων) существует чрез бытие и сверхбытие (ΰπερεΐναι), будучи всем, как Творец, и ничто, как превышающий все (ΰπερβεβηκώς), а еще более будучи трансцендентным и сверхбытийным» (ιϊπεραναβεβηκώς και ύπερουσίως ων) (S.
В дальнейшем развитии той же мысли Эриугена подробно (
в книгах I и II) останавливается на выяснении того, что к Божеству совершенно
не приложимы категории мышления (которых, вслед за Аристотелем, он насчитывает десять: сущность, количество, качество, отношение, положение,
состояние (habitus), место, время, действие, страдание).
И если отвечают, что Он есть то или то, разве тем
не останавливаются на определенном и ограниченном
состоянии?» «Ведь все, о чем можно высказать или помыслить, что оно есть,
не может превзойти области сущего, но должно по праву рассматриваться или как часть п целом, или как наличное
в своих частях целое, или как форма
в роде, или как наличный
в своих формах род, или как вид
в частностях, или как все охватывающее это единство.
Согласно ей, Он поэтому
не познаваем ни
в этом, ни
в будущем веке, ибо всякая тварь,
не будучи
в состоянии воспринять бесконечный свет, темнеет
в сравнении с ним.
В поучениях Симона бен Иохай (
в Idra Kaba) читаем [Цит. у Ad. Franck. La Kabbale, 1843. Paris, стр.173 и cл.]: «Прежде чем сотворить какую-нибудь форму
в этом мире, прежде чем произвести какое-либо изображение, Он (Бог) был один, без формы,
не уподобляясь ничему. И кто мог бы понять Его, каким Он был тогда, пока Он
не имел формы?.. Эн-соф
не имеет
в этом
состоянии ни формы, ни образа;
не существует никакого средства его понять, никакого способа его познать»…
В сем
состоянии не можем мы ничего о Нем сказать, кроме что Он единственно Себе самому известен: понеже Он никакой твари, какое бы имя она ни имела, неизвестен иначе, как только как Он открывает себя самого
в шаре Вечности, а вне шара и сверх оного, Он есть для всего сотворенного смысла вечное ничто, цело и совсем скрыт и как бы
в своей собственной неисследимой тайне завит и заключен; так что познание наше о Нем вне бездонного шара мира Вечности есть более отрицательно, нежели утвердительно, то есть мы познаем более, что Он
не есть, нежели что Он есть».
Примеры, приведенные Булгаковым: бесконечное, неограниченное, бесформенное (греч.).]), но оно также может означать и отсутствие определения, неопределенность как
состояние потенциальности, невыявленности, а
не как принципиальную неопределимость, соответствуя греческому μη, которое
в данном случае должно быть передано как еще
не, или пока
не, или же уже
не [Как известно, греческий язык знает и третий оттенок отрицания, именно оц оно указывает на отсутствие данного, определенного свойства, имеет конкретное содержание:
не то,
не эщо.
Поэтому-то на пути от ничто к нечто, от небытия к бытию, нет скачка или транценза, метафизического μετάβασις είς άλλο γένος, [Переход
в другое
состояние (греч.).],
не зияет hiatus, ибо и ничто, и что, — и бытие, и небытие, одинаково есть бытие
в разных диалектических моментах его самоопределения.
С одной стороны, мир есть само абсолютное, как его модус, а с другой,
в мире ничего
не совершается и
не происходит, ибо он лежит
не вне абсолютного, но есть оно же само,
в состоянии некоторой ущербности.
Задачей искупления является поэтому
не что иное, как всеобщее восстановление первоначального
состояния, «возвращение всех вещей
в причину, из которой они произошли» [Ib., 20.].
Практическое устремление религии Abgeschiedenheit есть буддийская нирвана,
не только акосмизм, но и антикосмизм: вырваться из мира, который возникает чрез раздвоение твари и Бога,
в изначальное божественное ничто. Очевидно, это воззрение
не дает места идее истории, мирового процесса, мирового свершения: идеал восстановления первоначального
состояния, апокатастасйс, есть здесь голое отрицание мира.
Он сознавал
в себе прежде всего духовидца, носителя «откровений» [
В «Авроре» Беме упоминает между прочим, что «так как я
не был
в состоянии тотчас же охватить глубокие рождения Божий
в их существе и постигнуть их
в моем разуме, то прошло добрых 12 лет, пока было дано мне истинное разумение» (Я. Беме.
Но
в основе теософизм стремится за рационализм,
в действительности
не будучи
в состоянии освободиться от чисто субстанциального знания.
Здесь мы имеем только метафорические выражения, смысл которых, однако, тот, что для Ничто этот переход
не свободен, но вынуждается некоей божественной необходимостью, потребностью самооткровения, голодом (Hunger), стремлением (sich sehnen), вожделением (Begierde), т. е. аффективными
состояниями (настолько можно говорить об аффектах
в Божестве).
Оно охватывает только себя и сжимается (impresset sich), т. е. оно коагулируется (coaguliert sich), оно зачинает себя
в себе, и охватывает себя, и приводит себя из безосновности
в основу (vom Ungrunde in Grund), и оплодотворяет саму себя магнетическим влечением, так что Ничто наполняет (das Nichts voll wird), и остается все-таки как Ничто, это есть только свойство как мрак; это есть вечное первичное
состояние (Urständ) мрака: ибо где есть свойство, там уже есть нечто,
не есть как Ничто» [Mysterium magnum, Bd. V, 12, § 5.
Отношение между единым и многим, вселенной и ее феноменами определяется так, что последние «суть как бы различные способы проявления одной и той же субстанции, колеблющееся, подвижное, преходящее явление недвижной, пребывающей и вечной сущности,
в которой есть все формы, образы и члены, но
в неразличенном и как бы завитом
состоянии, как
в семени рука
не отличается еще от кисти, хвост — от головы, жилы — от костей.
Отсюда все, что порождает различие родов, видов, что создает разницы и свойства, все, что существует
в возникновении, гибели, изменении и перемене, — есть
не сущность,
не бытие, но
состояние и определение сущности и бытия, а это последнее есть единый бесконечный, неподвижный субстрат, материя, жизнь, душа, истинное и доброе.
Однако субъективность времени
в этом смысле вовсе
не исключает онтологической и вполне объективной природы этого
состояния: время
не кажется только, но оно есть и именно выражает тварное бытие.
Мир
не может вовсе
не удаться, иначе говоря, тварный меон
не может разложиться обратно
в укон, потонуть
в беспредельности — άπειρον, небытие
не может волнами своими всплеснуть до неба и победить божественную силу, однако
в силу свободы своей мир может задерживаться
в состоянии меональности,
не достигая высшей степени бытия.
Мир идей, идеальное все, актуально содержащееся
в Софии, для мира тварного существует
не только как основа или причинность (
в вышеуказанном смысле), но и как норма, предельное задание, закон жизни, аристотелевская энтелехия
в отношении к потенциальному
состоянию бытия.
Поэтому одновременно приходится утверждать, что мир есть София
в своей основе и
не есть София
в своем
состоянии.
Однако они софийны
в своем основании, но
не в своем
состоянии, ибо воспринимают софийность мира бледно, внешне, несущественно; благодаря этому научное миросозерцание, софийное
в своей основе, практически является нередко антисофийным.
Конечно, и «чистый разум» софиен
в своем основании, и он отражает свет Логоса, но он
не имеет абсолютного значения, а есть
состояние, свойственное именно данному разрезу бытия, и теряет свое значение по мере углубления
в софийную основу мира.
Заблуждение коренится
не в ограниченности отдельного ума, которая могла бы компенсироваться гениальностью другого ума, оно имеет источником
состояние мира, который «во зле лежит».
Все это сотворено творческим словом Божиим, но уже
не из ничего, а из земли, как постепенное раскрытие ее софийного содержания, ее идейной насыщенности [Св. Григорий Нисский развивает мысль о том, что
в творении мира нужно различать два акта, — общее и частное творение, — «
в начале» и
в течение шести дней, причем общее творение соответствует созданию
в уконемеона-матери бытия, а второе — выявление всего, находившегося
в состоянии меональной аморфности.
И
не сходное ли пробуждение души от тяжелого сна небытия или полубытия совершается с каждым, если он встречает на своем пути истинного «друга», своего Сократа, и
в нем или через него внезапно увидит себя, ощутив свое «рабское»
состояние!
Если же это так, то, очевидно, разумные существа низошли из высшего
состояния в низшее, и притом
не только души, заслужившие это нисшествие разнообразием своих движений, но и те существа, которые были низведены из высшего и невидимого
состояния в это низшее и видимое для служения всему миру, хотя и
не по своему желанию: суете во твари повинуся
не волею, но за повинувшаго ю на уповании (Рим. 8:20).
Мысль о бестелесности тварей
в первоначальном
состоянии ясно выражена
в Началах, 1, 7, 4–5 (где говорится, что суета, которой подчинилась тварь, «
не что иное, как тела, ибо хотя тело святых и эфирно; но все же материально»).
Напротив, телесность
в смысле отрицания духовности есть лишь определенное
состояние тела, и притом болезненное, а
не его сущность.
Отсюда следует, между прочим, что самая эта антитеза духа и тела, столь излюбленная у метафизиков и моралистов, выражает собой
не изначальную сущность тела, но лишь известную его модальность, определенное
состояние телесности (или, что
в данном случае есть одно и то же, духовности), но
не ее существо; отсюда понятна и неизбежная ограниченность и связанная с нею ложность одинаково как спиритуализма, так и материализма,
в которых допускается одна и та же ошибка: модальность,
состояние, смешивается с самым существом телесности и сопряженной с ней духовности.
Однако от этого она
не становится трансцендентальной иллюзией, ибо есть реальное
состояние некоей подлинной реальности так же, напр., как
не есть иллюзия болезнь
в организме, хотя она и
не принадлежит к его существу, а есть только его
состояние.
Григорий поясняет, что здесь имеется
в виду
не восстановление тела
в том виде, какой оно имело при смерти, и вообще
не материальное тело (σώμα), но некоторое динамическое тело (είδος), через которое совершится «восстановление нашего естества
в первобытное
состояние» (ib., 314, 322), свойственное человеку до грехопадения.
Но он и
не достиг еще
состояния завершенности, актуализации своей софийности: так же, как и Адам, он находился
в начальной, детской стадии своего развития, которое лишь должно было привести к полному одуховлению материи, «новому небу и новой земле».
До грехопадения человек, а
в нем и все твари созданы были
не бессмертными, но и
не смертными: ничто, находясь
в состоянии потенциальности, еще было бессильно ввести
в мир смерть, но вместе с тем оно
не было уже обессилено.
2 είς την έξαμέρων, с. 4, 5:
в рус. пер. творения св. Василия, ч. I, стр.29, ел.: «Зло
не живая и воодушевленная сущность, но
состояние души, противоположное добродетели и происходящее
в беспечных чрез отпадение от добра.
Зло
не неподвижно,
не находится всегда
в неизменном
состоянии, но неограниченно, неопределимо, проявляется
в другом, притом также неограниченном.
Потому острие аскетизма всегда направляется именно
в эту сторону, и сюда же устремляется обостренная брезгливость,
не умеющая или
не желающая отличать
состояние от существа этих функций.
Он мог только повредить или отравить, но
не умертвить природу, извратив ее
в состоянии, а
не в существе.
Если человек
не будет делать этого, Я возвращу тебя
в состояние тогу-ва-богу.
«Дар же воскресения
не иное что обещает нам, как восстановление падших
в первобытное
состояние, ибо сия ожидаемая благодать есть к первоначальной жизни возвращение, изгнанного из рая снова
в него вводящее.
«Для души стыдом является то, что ей сопротивляется тело, — это низшая сторона человеческой природы, подчиненная ей»,
в раю же оно было послушно духу, и «похоть
не приводила
в возбужденное
состояние вопреки воле известные члены».
178–183, 209–212, 334–339.] (вслед за св. Максимом Исповедником): если Спаситель и являлся ученикам
в мужском теле, то лишь потому, что они иначе
не узнали бы Его; но через переход
в духовное
состояние в Нем уничтожилось различие мужского и женского полов [De div. nat.
Если чувственность, телесность мира
не есть болезнь или субъективное только
состояние, но самостоятельная стихия бытия, то пол
не может остаться лишь внутри человека, но должен осуществиться и во плоти, раздвоиться
в ней, чтобы, ощутив это раздвоение, двум стать «
в плоть едину».
В теперешнем греховном
состоянии человека это равновесие глубоко нарушено, и ни
в чем так
не опознается трагика любви, как
в искании и ненахождении этого равновесия, так что невольно является соблазн — упростить задачу, отказаться от нее.