Неточные совпадения
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает
каждое неверное движение,
каждое колебание
на пути веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая
на необходимость постоянной борьбы с миром, «списания», но не «спасенности».].
Поэтому совершенно нет нужды
каждому в своем личном опыте веры иметь все содержание данного религиозного учения, подобно тому как нет необходимости для того, чтобы постигнуть природу науки, пройти весь научный путь человечества в своем личном опыте, достаточно познать ее
на любом частном случае.
Диалектическое противоречие в смысле Гегеля проистекает из общего свойства дискурсивного мышления, которое, находясь в дискурсии [Дискурсия (от лат. discursus — довод, аргумент) — рассудочное (или логическое) мышление, мышление с помощью понятий.], в непрерывном движении, все время меняет положение и переходит от одной точки пути к другой; вместе с тем оно, хотя
на мгновение, становится твердой ногой в
каждой из таких точек и тем самым свой бег разлагает
на отдельные миги,
на моменты неподвижности (Зенон!)
В вечной природе существуют две области и заключена возможность двух жизней: «огонь или дух», обнаруживающийся как «молния огня»
на четвертой ступени, силою свободы (опять и свобода у Беме мыслится вне отношения к личности, имперсонали-стически, как одна из сил природы) определяет себя к божественному единству или кротости, и благодаря этому первые 4 стихии становятся или основой для царства радости, или же, устремляясь к множественности и самости, делаются жертвой адского начала, причем
каждое начало по-своему индивидуализирует бытие.
Среда ничто дифференцирует всеединство во множественность, поэтому
каждое отдельное что находит себя охваченным другими что,
на которые распадается все, — иначе сказать, оно находит все как внешнюю для себя границу или принудительную данность, которая противостоит, является объектом для преодоления.
Троицы в
каждой из Ее Ипостасей, простирающееся
на восприемлющее существо, Вечную Женственность, которая через это становится началом мира, как бы natura naturans, образующею основу natura naturata, тварного мира.
На этом же смешении идей и понятий всецело основан и следующий аргумент Аристотеля, будто бы согласно теории идей для
каждой вещи должно существовать несколько и даже много идей, напр., для человека — животное, двуногое, человек и под.
В начале, т. е. в Софии, через Софию,
на основании Софии, Софиею, сотворил Бог актом неизреченного и непостижимого во всемудрости и всемогуществе творчества, силу и природу коего мы ощущаем в
каждом дыхании, в
каждом миге своего бытия, небо и землю.
И не сходное ли пробуждение души от тяжелого сна небытия или полубытия совершается с
каждым, если он встречает
на своем пути истинного «друга», своего Сократа, и в нем или через него внезапно увидит себя, ощутив свое «рабское» состояние!
Однако основой пространственности остается, что
каждый определенный объем пространства,
каждое определенное место может быть заполнено одновременно только одной материей и становится
на это время непроницаемым для всякой другой.
Змей прельщал прародителей возможностью стать как боги, т. е. завлекал их
на путь притязательной, себялюбивой множественности, возбуждал желание
каждому стать богом, будучи тварью, иметь все для себя, как бы от себя.
Они разлучаются лишь после их схождения в этот мир,
каждая на свою сторону, и идут одушевлять два различных тела, мужское и женское.
И пусть
каждый вопросит себя в сердце своем, как он отозвался бы
на слово Господа?
Но
каждому дается проявление духа
на пользу.
Все христиане призваны к святости, все должны стремиться к стяжанию благодати св. Духа (как определял цель христианской жизни преп. Серафим Саровский), хотя цель эта достигается
каждым на своем особом пути, ибо «дары различны и служения различны».
На востоке царская власть стала рассматриваться как один из видов церковного служения, которые вообще могут быть различны и многообразны, а
каждому служению соответствует своя особая харисма.
Суд никого не уничтожает, обрекая
на обращение в изначальное ничто, ибо образ Божий неистребим и бессмертен, но он показывает
каждому его самого в истинном свете, в цельности его образа, данного от природы и воссозданного свободой, и благодаря этому прозрению, видя в себе черты ложности, человек страдает, испытывая «адские» мучения.
Но это же разделение происходит и во внутреннем существе
каждого человека, ибо нет никого, кто не был бы заражен грехом, а в тоже время был бы совершенно чужд всякого добра [О таком внутреннем рассечении человека говорит ап. Павел: «Строит ли кто
на этом основании (которое есть Христос) из золота, серебра, драгоценных камней, дерева, сена, соломы, —
каждого дело обнаружится, ибо день покажет, потому что в огне открывается, и огонь испытает дело
каждого, каково оно есть.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, // Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, //
На солнце иней в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали // В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили
каждый год // Мужьев военных и поход.
Им овладело беспокойство, // Охота к перемене мест // (Весьма мучительное свойство, // Немногих добровольный крест). // Оставил он свое селенье, // Лесов и нив уединенье, // Где окровавленная тень // Ему являлась
каждый день, // И начал странствия без цели, // Доступный чувству одному; // И путешествия ему, // Как всё
на свете, надоели; // Он возвратился и попал, // Как Чацкий, с корабля
на бал.
Сомненья нет: увы! Евгений // В Татьяну, как дитя, влюблен; // В тоске любовных помышлений // И день и ночь проводит он. // Ума не внемля строгим пеням, // К ее крыльцу, стеклянным сеням // Он подъезжает
каждый день; // За ней он гонится, как тень; // Он счастлив, если ей накинет // Боа пушистый
на плечо, // Или коснется горячо // Ее руки, или раздвинет // Пред нею пестрый полк ливрей, // Или платок подымет ей.
Вот пистолеты уж блеснули, // Гремит о шомпол молоток. // В граненый ствол уходят пули, // И щелкнул в первый раз курок. // Вот порох струйкой сероватой //
На полку сыплется. Зубчатый, // Надежно ввинченный кремень // Взведен еще. За ближний пень // Становится Гильо смущенный. // Плащи бросают два врага. // Зарецкий тридцать два шага // Отмерил с точностью отменной, // Друзей развел по крайний след, // И
каждый взял свой пистолет.
Онегин был готов со мною // Увидеть чуждые страны; // Но скоро были мы судьбою //
На долгий срок разведены. // Отец его тогда скончался. // Перед Онегиным собрался // Заимодавцев жадный полк. // У
каждого свой ум и толк: // Евгений, тяжбы ненавидя, // Довольный жребием своим, // Наследство предоставил им, // Большой потери в том не видя // Иль предузнав издалека // Кончину дяди старика.