В учении Плотина гораздо определеннее, чем у Платона, материя получает отрицательный коэффициент, рассматривается как
начало зла, как сгущающаяся тьма, погружаясь в которую постепенно погасает свет, изливающийся из первоисточника εν.
Неточные совпадения
Если мир. возникает только в процессе удаления из абсолютного, его убыли, и лишь в этой убыли и состоит его собственная природа, то, очевидно, миротворящее
начало есть прогрессивно возрастающий минус абсолютного, или погружение его во
зло: отсюда получается неизбежный антикосмизм, и самого Плотина лишь эллинский дух да непоследовательность спасали от сатанинского вывода, формулированного Мефистофелем...
Здесь мы непосредственно упираемся в космологическую антиномию, которая представляет собой как бы водораздел: от этого гребня идут в обе стороны скаты — как к пантеистическому монизму, так и к манихейскому дуализму, принимающему, рядом с Богом, противобога, демиурга, самостоятельное (и
злое)
начало мира.
С наибольшей силой такое воззрение выражено в неоплатонизме: согласно учению Плотина, тело само по себе есть дурное,
злое начало.
Мир, сотворенный из ничего в
Начале, т. е. потенциальная и актуализирующаяся софийность, в первозданной своей «доброте» не имеет ничего аншмсофийного, не содержит никакого
зла.
Но раз возникнув,
зло, как и добро, становится многочастно, многообразно и многолико, оно существует уже и как космическое
начало, —
зло в природе, и как антропологическое, —
злая воля в человеке.
И
начало, и цель всего, также и
зла, есть благо, ибо ради блага и существует все, и благое, и ему противоположное.
По определению св. Максима Исповедника, «
зло и не было и не будет самостоятельно существующим по собственной природе, ибо оно и не имеет в сущем ровно никакой сущности, или природы, или самостоятельного лика, или силы, или деятельности, и не есть ни качество, ни количество, ни отношение, ни место, ни время, ни положение, ни действие, ни движение, ни обладание, ни страдание, так чтобы естественно созерцалось в чем-либо из сущего, и вовсе не существует во всем этом по естественному усвоению; оно не есть ни
начало, ни средина, ни конец».
Августином преимущественно в борьбе его с манихейством, исповедовавшим онтологическую самобытность
зла как второго
начала мирового бытия.
Именно в
начале жизненного пути человеческого
зло и могло быть опасным, напротив, каждый шаг вперед по пути активного целомудрия уменьшал шансы
зла.
Свой приговор Господь
начал со змея, причем первая его часть (3:14) относится к животному, осквернившему себя наитием
зла, вторая же к змею духовному, дьяволу, которому все-таки не удалось изменить предназначение Божье о человеке и мире: женственность, только что павшая в лице Евы, восстанет из своего падения в лице Той, Кто воспевается как «падшего Адама восстание и слез Евиных избавление».
С тех пор как человек восхотел жизненно ощутить антиномии творения и вкусил от древа познания добра и
зла, это
зло стало для него, хотя и временно, как бы вторым космическим
началом, некоторой мойрой, тяжело придавившей и искалечившей жизнь.
Разрыв мужского и женского
начала, отличающий природу власти и проявляющийся в ее жестком и насильническом характере, коренится в изначальном нарушении полового равновесия в человечестве, а вовсе не связан с той или иной частной формой государственности, которая и вся-то вообще есть внешняя реакция на внутреннее
зло в человеке.
Правители учат и говорят, что насилие власти охраняет всех людей от насилий и обид дурных людей, что как только насилия властей прекратятся, так немедленно им на смену
начнут злые люди убивать и мучить добрых.
Неточные совпадения
Почти все время, как читал Раскольников, с самого
начала письма, лицо его было мокро от слез; но когда он кончил, оно было бледно, искривлено судорогой, и тяжелая, желчная,
злая улыбка змеилась по его губам.
— Соня, у меня сердце
злое, ты это заметь: этим можно многое объяснить. Я потому и пришел, что
зол. Есть такие, которые не пришли бы. А я трус и… подлец! Но… пусть! все это не то… Говорить теперь надо, а я
начать не умею…
Он пошел к печке, отворил ее и
начал шарить в
золе: кусочки бахромы от панталон и лоскутья разорванного кармана так и валялись, как он их тогда бросил, стало быть никто не смотрел!
Начал гаснуть я над писаньем бумаг в канцелярии; гаснул потом, вычитывая в книгах истины, с которыми не знал, что делать в жизни, гаснул с приятелями, слушая толки, сплетни, передразниванье,
злую и холодную болтовню, пустоту, глядя на дружбу, поддерживаемую сходками без цели, без симпатии; гаснул и губил силы с Миной: платил ей больше половины своего дохода и воображал, что люблю ее; гаснул в унылом и ленивом хождении по Невскому проспекту, среди енотовых шуб и бобровых воротников, — на вечерах, в приемные дни, где оказывали мне радушие как сносному жениху; гаснул и тратил по мелочи жизнь и ум, переезжая из города на дачу, с дачи в Гороховую, определяя весну привозом устриц и омаров, осень и зиму — положенными днями, лето — гуляньями и всю жизнь — ленивой и покойной дремотой, как другие…
— Христос с вами! Живите на здоровье! Кто вам
зла желает? — ворчал Захар в совершенном смущении от трагического оборота, который
начинала принимать речь.