Неточные совпадения
Пусть духовное существо современности изъязвлено проблемами
и источено сомнениями, но
и в ее сердце не оскудевает
вера, светит
надежда.
Но тем с большей решительностью притязаниям «гнозиса» [Гнозис — в пер. с греч. означает «знание», «познание», здесь: вообще наука.], нисколько он хочет заместить собой триединство
веры,
надежды и любви, должно противопоставляться смирение верующей любви, которая одна «никогда не престанет, хотя
и пророчества прекратятся,
и языки умолкнут,
и знание упразднится» (1 Кор. 13:8).
Вера и надежда говорят нам о чуде, т. е. о новом откровении, о творческом акте Бога в человеке.
Поэтому религиозное мироощущение неизменно сопровождается известным разочарованием в этом мире, пессимизмом в отношении к данному его состоянию, тем, что иногда зовется «мировой скорбью», но в то же время пессимизм этот есть только тень, которую бросает свет радостной
веры, сулящей победу над миром, подающей
надежду на освобождение
и спасение.
И, однако, это отнюдь не значит, чтобы
вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется
надеждой стать знанием, найти для себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя мира было предметом
веры для ветхозаветного человечества, но вот как о нем говорит новозаветный служитель Слова: «о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали
и что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась,
и мы видели
и свидетельствуем,
и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца
и явилась нам), о том, что мы видели
и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
Рассуждающие таким образом, под предлогом мистики, совершенно устраняют
веру ради религиозно-эмпирической очевидности; при этом своеобразном мистическом позитивизме (который, впрочем, чаще всего оказывается, кроме того,
и иллюзионизмом) совершенно устраняется подвиг
веры и ее усилия, а поэтому отрицается
и самая
вера, а вместе с нею
и неразрывно связанные с ней
надежда и любовь, место которых занимает откровенное самомнение.
Но они получают жизненное значение, поскольку становятся предметом деятельной
и живой
веры,
надежды и любви, регулятивом религиозной жизни.
Поэтому содержание
веры всегда превышает личный религиозный опыт,
вера есть дерзание
и надежда.
Религиозный опыт каждого отдельного человека не дает ощутить всю полноту религии, однако обычно бывает достаточно живого касания к религиозной реальности, которое дается
верою, в одном только месте,
и тогда принимается, как постулат, как
надежда, как путь,
и все остальное содержание религии, все ее обетования.
Спасение совершилось на Голгофе, мир уже подвластен Христу, но по состоянию своему, в модальности своей, он все еще остается от Него отчужденным,
и близость эта составляет лишь предмет
веры и надежды, а не торжествующей очевидности.
Александр. А я жду и верю в успех! (Ходит, насвистывая, потом, задумавшись, стоит у буфета. Входят
Надежда и Вера, обнявшись; они сначала не видят его.)
Неточные совпадения
Левин знал брата
и ход его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему легче было жить без
веры, но потому, что шаг за шагом современно-научные объяснения явлений мира вытеснили верования,
и потому он знал, что теперешнее возвращение его не было законное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумною
надеждой исцеления.
Это молчаливое спокойствие бесило Марка. Сломанная беседка
и появление Тушина в роли посредника показали ему, что
надежды его кончаются, что
Вера не колеблется больше, что она установилась на своем намерении не видеться с ним никогда.
С тех пор как у Райского явилась новая задача —
Вера, он реже
и холоднее спорил с бабушкой
и почти не занимался Марфенькой, особенно после вечера в саду, когда она не подала никаких
надежд на превращение из наивного, подчас ограниченного, ребенка в женщину.
Ужели даром бился он в этой битве
и устоял на ногах, не добыв погибшего счастья. Была одна только неодолимая гора:
Вера любила другого, надеялась быть счастлива с этим другим — вот где настоящий обрыв! Теперь
надежда ее умерла, умирает, по словам ее («а она никогда не лжет
и знает себя», — подумал он), — следовательно, ничего нет больше, никаких гор! А они не понимают, выдумывают препятствия!
— Простите, — продолжал потом, — я ничего не знал,
Вера Васильевна. Внимание ваше дало мне
надежду. Я дурак —
и больше ничего… Забудьте мое предложение
и по-прежнему давайте мне только права друга… если стою, — прибавил он,
и голос на последнем слове у него упал. — Не могу ли я помочь? Вы, кажется, ждали от меня услуги?