Неточные совпадения
Человек делает в ней усилие выйти за себя, подняться выше себя: в молитве Трансцендентное становится
предметом человеческого устремления как таковое, именно как Бог, а не
мир, не человек, как нечто абсолютно потустороннее.
И, однако, это отнюдь не значит, чтобы вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется надеждой стать знанием, найти для себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя
мира было
предметом веры для ветхозаветного человечества, но вот как о нем говорит новозаветный служитель Слова: «о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
Однако все отдельные верования, относящиеся и к области имманентного, здешнего
мира, проистекают из центрального содержания веры, являются его отдельными приложениями и разветвлениями; а главным, в сущности единственным
предметом веры, остается одно: ЕСИ.
«Обычное представление о Боге как отдельном существе вне
мира и позади (?)
мира не исчерпывает всеобщего
предмета религии и есть редко чистая и всегда недостаточная форма выражения религиозного сознания…
Но если обычно слова наши служат для понятий этого
мира, его
предметов и соотношений, то как же могут они оказаться пригодными для содержаний иного, трансцендентного,
мира?
Мы уже достаточно говорили о том, что божественный
мир не может быть
предметом дискурсивного знания и постигается только верой.
Вообще виды «откровения», как и
предметы его, могут быть различны: и природные, и божественные, и демонические (так наз. у отцов церковных «прелесть»); оно может исходить из разных
миров и иерархий, и само по себе «откровение» с выражающим его мифом, понимаемое в смысле формально-гносеологическом, может иметь различное содержание: и доброе и злое, и истинное и обманное (ибо ведь и сатана принимает вид ангела света), поэтому сам по себе «откровенный» или мистический характер данного учения говорит только об интуитивном способе его получения, но ничего еще не говорит об его качестве.
Мышление в его самодостоверности есть
предмет веры для философии, мышление для нее достовернее Бога и достовернее
мира, ибо и Бог, и бытие взвешиваются, удостоверяются и поверяются мышлением.
Учение Платона об идеях, вершиной которых является идея Блага, само Божество, необходимо имеет два аспекта, вверх и вниз: идеи имеют самосущее бытие в «умном месте», представляя собой нечто трансцендентное мировому бытию, как быванию, но они же его собой обосновывают, бытие причастно им, а они бытию, между двумя
мирами существует неразрывная связь — причины и следствия, основы и произведения, эроса и его
предмета и т. д.
«Бог, — говорит Платон в «Тимее», — пожелавши возможно более уподобить
мир прекраснейшему и вполне совершенному среди мыслимых
предметов, устроил его как единое видимое живое существо, содержащее все сродные ему по природе живые существа в себе самом «(Платон.
Идеи для
мира явлений имеют не только художественно-эротическую и религиозно-мистическую достоверность, но и логическую значимость, как общие родовые понятия (κοινόν, το εν επί πολλών, εν είδος εκαστον περί τα πολλά), причем эти понятия не суть только родовые имена, но выражают самые сущности
предметов (οϋσίαι) [О смысловом значении «идей» и «эйдосов» у Платона см.: Лосев А. Ф. Очерки античного символизма и мифологии.
Поэтому первопричина движет
мир не как механический двигатель, но как
предмет любовного, эротического влечения (ου κινούμενον… ως κινεί δε ως έρώμενον).
Однако то, чего мы не можем зреть непосредственно по недосягаемости для нас, мы постигаем в
мире в его действии, подобно тому как мы видим свет и невидимого солнца и в этом свете различаем
предметы.
Во всех этих
предметах поклонения язычник видит лишь живые иконы Божества, весь
мир исполнен для него божественной силой: πάντα πλήρη θεών [Все полно богов (греч.).
Мир, созданный на основе человеческой свободы, не может быть разрушен или уничтожен, хотя бы он благодаря ей и «не удался», а люди превратились бы в сынов сатаны, стали бы воплощенными дьяволами (на это и рассчитывал сатана, прельщая Еву: он мечтал узурпировать
мир, чтобы сделать его игрушкой своего властолюбия, пародирующего божественное всемогущество, —
предметом jeu satanique [Сатанинская шутка (фр.).]).
Спасение совершилось на Голгофе,
мир уже подвластен Христу, но по состоянию своему, в модальности своей, он все еще остается от Него отчужденным, и близость эта составляет лишь
предмет веры и надежды, а не торжествующей очевидности.
Полагая магизм в основу своих отношений к
миру, к земле, к плоти, прародители затемнили и ослабили в себе естественную свою софийность, в силу которой Адаму была присуща власть над
миром как богоносному и богоприемлющему существу, — не как
предмет вожделения и самостоятельная цель, но как одно из проявлений его духовной высоты и святости.
Для данного мира действительности, мира видимого, объекта знания, волевой акт свободного избрания, т. е. акт веры, уже совершен, совершен в таинственной глубине бытия; для мира же иного, мира невидимых вещей, мы вновь должны совершить акт свободного волевого избрания, избрания того
мира предметом своей любви, т. е. акт веры.
Неточные совпадения
Поклонник славы и свободы, // В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что в
мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои //
Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем иным развлечена.
Если Ольге приходилось иногда раздумываться над Обломовым, над своей любовью к нему, если от этой любви оставалось праздное время и праздное место в сердце, если вопросы ее не все находили полный и всегда готовый ответ в его голове и воля его молчала на призыв ее воли, и на ее бодрость и трепетанье жизни он отвечал только неподвижно-страстным взглядом, — она впадала в тягостную задумчивость: что-то холодное, как змея, вползало в сердце, отрезвляло ее от мечты, и теплый, сказочный
мир любви превращался в какой-то осенний день, когда все
предметы кажутся в сером цвете.
Религиозное учение это состояло в том, что всё в
мире живое, что мертвого нет, что все
предметы, которые мы считаем мертвыми, неорганическими, суть только части огромного органического тела, которое мы не можем обнять, и что поэтому задача человека, как частицы большого организма, состоит в поддержании жизни этого организма и всех живых частей его.
Он говорил просто, свободно переходя от
предмета к
предмету, всегда знал обо всем, что делается в
мире, в свете и в городе; следил за подробностями войны, если была война, узнавал равнодушно о перемене английского или французского министерства, читал последнюю речь в парламенте и во французской палате депутатов, всегда знал о новой пиесе и о том, кого зарезали ночью на Выборгской стороне.
Было такое впечатление, что существует лишь
мир человеческой мысли о каких-либо
предметах, лишь психология чужих переживаний.