Неточные совпадения
Хлыстовство соблазняется божественностью
мира и человека: антропология подменяется антрополатрией [Т. е. обожествление человека (от греч. antropos — человек и latreia — почитание, служение).], молитва — радением или медитацией, око
веры — интеллектом, таинство — экстазом, религия мистикой.
Не говоря уже о многочисленных представителях слепого, фанатического атеизма, у которых практическое отношение к религии выражается в ненависти к ней (ecrasez Finfame) [«Раздавите гадину!» (фр.) — слова Вольтера по поводу католической церкви.], здесь в первую очередь следует назвать представителей немецкого идеализма Фихте (периода Atheismusstreit) [«Спор об атеизме» (нем.) — так называется литературный скандал, разразившийся в Иене в 1799 г. по поводу статьи И. Г. Фихте «Об основании нашей
веры в божественное управление
миром», опубликованной в 1798 г. в редактируемом Фихте «Философском журнале».
В душе зрела «воля к
вере», решимость совершить наконец безумный для мудрости
мира прыжок на другой берег, «от марксизма» и всяких следовавших за ним измов к… православию [Об идейной эволюции С. Н. Булгакова «от марксизма к… православию» см.: Булгаков С. Н. От марксизма к идеализму.
Поэтому религиозное мироощущение неизменно сопровождается известным разочарованием в этом
мире, пессимизмом в отношении к данному его состоянию, тем, что иногда зовется «мировой скорбью», но в то же время пессимизм этот есть только тень, которую бросает свет радостной
веры, сулящей победу над
миром, подающей надежду на освобождение и спасение.
И, однако, это отнюдь не значит, чтобы
вера была совершенно индифферентна к этой необоснованности своей: она одушевляется надеждой стать знанием, найти для себя достаточные основания [Так, пришествие на землю Спасителя
мира было предметом
веры для ветхозаветного человечества, но вот как о нем говорит новозаветный служитель Слова: «о том, что было от начала, что мы слышали, что видели своими очами, что рассматривали и что осязали руки наши, о Слове жизни (ибо жизнь явилась, и мы видели и свидетельствуем, и возвещаем вам сию вечную жизнь, которая была у Отца и явилась нам), о том, что мы видели и слышали, возвещаем вам» (1 поел. св. Иоанна. 1:1–3).].
Однако все отдельные верования, относящиеся и к области имманентного, здешнего
мира, проистекают из центрального содержания
веры, являются его отдельными приложениями и разветвлениями; а главным, в сущности единственным предметом
веры, остается одно: ЕСИ.
Кто вполне удовлетворен этим
миром и духовно не алчет, тот совершенно не понимает
веры, органически ее чужд.
Итак,
вера имеет две стороны: субъективное устремление, искание Бога, религиозная жажда, вопрос человека, и объективное откровение, ощущение Божественного
мира, ответ Бога.
И этот незримо совершающийся в душе жертвенный акт, непрерывная жертва
веры, которая говорит неподвижной каменной горе: ввергнись в море, и говорит не для эксперимента, а лишь потому, что не существует для нее эта каменность и неподвижность
мира, — такая
вера есть первичный, ничем не заменимый акт, и лишь он придает религии ореол трагической, жертвенной, вольной отдачи себя Богу.
В истории философии понятию
веры придается иногда расширенное гносеологическое значение, этим именем называется всякая интуиция, установляющая транссубъективное бытие, — внешнего ли
мира или чужого «я».
Значение
веры в этом смысле выдвинуто было в полемике с Кантом уже Якоби, который считал областью
веры не только бытие божественного
мира, но и эмпирического, и таким образом профанировал или, так сказать, секуляризировал понятие
веры [«Durch den Glauben wissen wir, dass wir einen Körper haben (!) und dass ausser uns andere Körper und andere denkende Wesen vorhanden sind.
Можно, конечно, эту интуицию называть и
верой, и «мистическим эмпиризмом», но при этом все-таки не надо забывать основного различия, существующего между этой интуицией и религиозной
верой: такая интуиция вполне остается в пределах эмпирически данной действительности, области «
мира сего».
Моя
вера не есть пассивное восприятие, но активное выхождение из себя, совлечение с себя тяжести этого
мира.
Вот почему, вообще говоря, так трудно определить момент уверования или утраты
веры, ибо и действительности уверование всегда и непрерывно вновь совершается, есть единый растянутый во времени акт, и всегда неверие, как темная трясина, подстерегает каждое неверное движение, каждое колебание на пути
веры [Отсюда следует, между прочим, в какой иллюзии находятся некоторые протестантские секты (баптисты, методисты), внушающие последователям своим умеренность в их совершившейся уже спасенности; и насколько мудрее и здесь оказывается православие, которое остерегает от этой уверенности как гибельной иллюзии («прелести»), указывая на необходимость постоянной борьбы с
миром, «списания», но не «спасенности».].
Места для
веры и откровения здесь не остается, н если и можно говорить об откровениях высших сфер в смысле «посвящения», то и это посвящение, расширяя область опыта, качественно ее не переступает, ибо и иерархии эти принадлежат тоже еще к «
миру», к области имманентного.
Общение с существами иных
миров, если оно действительно возможно и совершается, само по себе может не только не приближать к Богу, но, напротив, даже угашать и душе религиозную
веру.
Мы определили содержание
веры как откровение трансцендентного
мира, или переживание Божества.
Вера необходимо ощущает себя, сознает себя как откровение, притом коренным образом отличающееся от знания, которое получается в пределах этого
мира.
Мы уже достаточно говорили о том, что божественный
мир не может быть предметом дискурсивного знания и постигается только
верой.
Мышление в его самодостоверности есть предмет
веры для философии, мышление для нее достовернее Бога и достовернее
мира, ибо и Бог, и бытие взвешиваются, удостоверяются и поверяются мышлением.
Безусловное НЕ отрицательного богословия не дает никакого логического перехода к какому бы то ни было ДА положительного учения о Боге и
мире: архангел с огненным мечом антиномии преграждает путь человеческому ведению, повелевая преклониться пред непостижимостью в подвиге
веры.
Механическая закономерность
мира, кора естества, закрывает для нас божественное Провидение, и лишь с кровью сердца приходится исторгать из него подвиг
веры и ее покорность!
Иудео-христианская
вера свой богооткровенный миф о происхождении
мира имеет в повествовании книги Бытия рода человеческого.
Иначе разве возможно исповедовать
веру в Бога, облекшегося плотью этого
мира, сделавшего ее одеждой неизреченного своего Божества?
Спасение совершилось на Голгофе,
мир уже подвластен Христу, но по состоянию своему, в модальности своей, он все еще остается от Него отчужденным, и близость эта составляет лишь предмет
веры и надежды, а не торжествующей очевидности.
Неточные совпадения
— Прощайте, товарищи! — кричал он им сверху. — Вспоминайте меня и будущей же весной прибывайте сюда вновь да хорошенько погуляйте! Что, взяли, чертовы ляхи? Думаете, есть что-нибудь на свете, чего бы побоялся козак? Постойте же, придет время, будет время, узнаете вы, что такое православная русская
вера! Уже и теперь чуют дальние и близкие народы: подымается из Русской земли свой царь, и не будет в
мире силы, которая бы не покорилась ему!..
Илья Ильич и увидит после, что просто устроен
мир, что не встают мертвецы из могил, что великанов, как только они заведутся, тотчас сажают в балаган, и разбойников — в тюрьму; но если пропадает самая
вера в призраки, то остается какой-то осадок страха и безотчетной тоски.
Городничий. Ну, а что из того, что вы берете взятки борзыми щенками? Зато вы в бога не веруете; вы в церковь никогда не ходите; а я, по крайней мере, в
вере тверд и каждое воскресенье бываю в церкви. А вы… О, я знаю вас: вы если начнете говорить о сотворении
мира, просто волосы дыбом поднимаются.
Левин знал брата и ход его мыслей; он знал, что неверие его произошло не потому, что ему легче было жить без
веры, но потому, что шаг за шагом современно-научные объяснения явлений
мира вытеснили верования, и потому он знал, что теперешнее возвращение его не было законное, совершившееся путем той же мысли, но было только временное, корыстное, с безумною надеждой исцеления.
Я говорю о том, что наш разум, орган пирронизма, орган Фауста, критически исследующего
мир, — насильственно превращали в орган
веры.