Неточные совпадения
Правда, нравственная воля называется у Канта «практическим разумом», для которого установляется свой особый канон, причем этот «разум» постулирует основные религиозные истины: бытие Бога, свободу воли и личное бессмертие, но каким
бы именем мы ни называли веру, ее существо от этого не изменится: ЕСИ произносит
только она, постулаты же
лишь постулируют, но сами по себе бессильны утверждать бытие Божие, это составляет, конечно, дело веры.
Что касается внутреннего Мысли, то нет никого, кто мог
бы понять, что это такое; с тем большим основанием невозможно понять Бесконечное (Ayn-Soph), которое неосязаемо; всякий вопрос и всякое размышление остались
бы тщетны, чтобы охватить сущность высшей Мысли, центра всего, тайны всех тайн, без начала и без конца, бесконечное, от которого видят
только малую искру света, такую, как острие иглы, и еще эта частица видна
лишь благодаря материальной форме, которую она приняла» (Zohar, I, 21 a, de Pauly, I, 129).
Здесь приличествует
лишь благоговейное безмолвие пред непостижной, в недрах Абсолютного совершающейся тайной, и нет ничего более безвкусного, как разные рациональные «дедукции» творения, претензии «гнозиса», все равно метафизического или мистического [В чрезмерном «дедуцировании» творения и, следовательно, в рационализме повинен и Вл. Соловьев, следующим образом рассуждающий об этом: «Если
бы абсолютное оставалось
только самим собою, исключая свое другое, то это другое было
бы его отрицанием, а, следовательно, оно само не было
бы абсолютным» (Органические начала цельного знания.
Если можно так выразиться, софийное время есть единый, сложный и слитный, хотя не сверхвременный, однако надвременный акт: это есть вечное время, можно было
бы сказать, не боясь contradictio in adiecto [Противоречие в определении (лат.).], на самом деле
только кажущейся, поскольку вечность обозначает здесь
лишь качество времени, его синтезированность [Не об этой ли «вечности» говорится в Евангелии: «…и идут сии в муку вечную, праведницы же в живот вечный» (Мф. 25:46).].
Такое сущее ничто, бытийствующее небытие не может быть уловлено чувством, а
только постулировано мыслию, да и то
лишь при том условии, если она попытается выйти из себя, как выражается Платон, посредством «незаконнорожденного суждения» (λογισμω τινι νόθω), для этого надо начисто отмыслить всякое небытие, но и при том все-таки не получится простого, чистого ничто, окончательной пустоты: приходится как
бы заглянуть за кулисы бытия, или, оставаясь на лицевой поверхности его, ощупать его изнанку.
Однако это значило
бы не
только экзегетически насиловать данный новозаветный текст, но и не считаться со всем духом Ветхого Завета, с его явным телолюбием и телоутверждением; пришлось
бы, в частности, сплошь аллегоризировать и священную эротику «Песни Песней», которая отнюдь не представляет собой одну
лишь лирику или дидактику, но проникнута серьезнейшим символическим реализмом.
Ведь если
только Данте сохранял верность сердца к Беатриче, как он свидетельствует своей поэзией, то жена была для него
лишь наложницей, а стало быть, и сам он, имея наложницу, постольку изменял заветам любви своей, — и ее образ был
бы, конечно, целостнее и чище без этой измены.
Если
бы он представлял собою
лишь «игру» божественного творчества, творение было
бы только актом всемогущества Божия, которое вольно манием своим созидать и разрушать миры.
Последний не
только рождается тем или иным, но он становится самим собой
лишь чрез свободное свое произволение, как
бы изъявляя согласие на самого себя, определяя свое собственное существо.
Разрешение религиозной проблемы в плоскости одной
только этики означало
бы лишь бессилие перед нею.
Неточные совпадения
Что Ноздрев лгун отъявленный, это было известно всем, и вовсе не было в диковинку слышать от него решительную бессмыслицу; но смертный, право, трудно даже понять, как устроен этот смертный: как
бы ни была пошла новость, но
лишь бы она была новость, он непременно сообщит ее другому смертному, хотя
бы именно для того
только, чтобы сказать: «Посмотрите, какую ложь распустили!» — а другой смертный с удовольствием преклонит ухо, хотя после скажет сам: «Да это совершенно пошлая ложь, не стоящая никакого внимания!» — и вслед за тем сей же час отправится искать третьего смертного, чтобы, рассказавши ему, после вместе с ним воскликнуть с благородным негодованием: «Какая пошлая ложь!» И это непременно обойдет весь город, и все смертные, сколько их ни есть, наговорятся непременно досыта и потом признают, что это не стоит внимания и не достойно, чтобы о нем говорить.
Некстати было
бы мне говорить о них с такою злостью, — мне, который, кроме их, на свете ничего не любит, — мне, который всегда готов был им жертвовать спокойствием, честолюбием, жизнию… Но ведь я не в припадке досады и оскорбленного самолюбия стараюсь сдернуть с них то волшебное покрывало, сквозь которое
лишь привычный взор проникает. Нет, все, что я говорю о них, есть
только следствие
Куда прикажете,
лишь только бы усесться.
Обломову и хотелось
бы, чтоб было чисто, да он
бы желал, чтоб это сделалось как-нибудь так, незаметно, само собой; а Захар всегда заводил тяжбу,
лишь только начинали требовать от него сметания пыли, мытья полов и т. п. Он в таком случае станет доказывать необходимость громадной возни в доме, зная очень хорошо, что одна мысль об этом приводила барина его в ужас.
Что касается Обломова, он дальше парка никуда
бы не тронулся, да Ольга все придумывает, и
лишь только он на приглашение куда-нибудь поехать замнется ответом, наверное поездка предпринималась. И тогда не было конца улыбкам Ольги. На пять верст кругом дачи не было пригорка, на который
бы он ни влезал по нескольку раз.