Неточные совпадения
«Высшие
миры», которых достигать учит «духовное знание», строго говоря, есть наш же собственный
мир, воспринимаемый лишь более широко и глубоко; и как бы далеко ни
пошли мы
в таком познании, как бы высоко ни поднялись по лестнице «посвящений», все же оно остается
в пределах нашего
мира, ему имманентно [Эта мысль находит ясное выражение
в книге Эмиля Метнера.
«После этой жизни нет возрождения: ибо четыре элемента с внешним началом удалены, а
в них стояла с своим деланием и творением родительница; после этого времени она не имеет ожидать ничего иного, кроме как того, что, когда по окончании этого
мира начало это
пойдет в эфир, сущность, как было от века, станет снова свободной, она снова получит тело из собственной матери ее качества, ибо тогда пред ней явятся
в ее матери все ее дела.
Поэтому при противопоставлении творения и эманации главный спор
идет не о Боге, но о
мире, не о божественной основе
мира, но об его тварной природе: есть ли
мир только пассивно рассеивающая и ослабляющая лучи божественного света среда, или же он по-своему собирает, отражает и проявляет их? есть ли особый фокус
мира, возможен ли
мир наряду с Абсолютным и как и
в каком смысле возможен?
Здесь мы непосредственно упираемся
в космологическую антиномию, которая представляет собой как бы водораздел: от этого гребня
идут в обе стороны скаты — как к пантеистическому монизму, так и к манихейскому дуализму, принимающему, рядом с Богом, противобога, демиурга, самостоятельное (и злое) начало
мира.
Греческому умозрению, которое
в этом отношении
идет параллельно с откровениями греческого искусства, как самая бесспорная истина о
мире, открылось, что
в основе явлений лежит
мир запредельных идей — сущностей.
Речь
идет здесь о том, подлежит ли разум, условность и относительность которого обнаруживается
в антиномичности его структуры, благодатному преображению вместе со всем
миром?
Откровение
мира в Красоте есть тот «святой Иерусалим, который нисходит с неба от Бога» и «имеет
славу Божию» (Откров.
Они разлучаются лишь после их схождения
в этот
мир, каждая на свою сторону, и
идут одушевлять два различных тела, мужское и женское.
Ибо мы знаем по преданию, что
в тот момент, когда Святой Благословенный
посылает души
в этот низший
мир, они все распределены попарно, состоят из мужского и женского.
В религиозном процессе, который и составляет существо мировой истории, дело
идет о спасении от
мира, о взыскании Бога человеком («из глубины воззвах к Тебе, Господи») [Пс. 129:1.], а вместе и о спасении
мира.
Ибо не
послал Бог Сына Своего
в мир, чтобы судить
мир, но чтобы
мир спасен был чрез него» (Ио. 3:16–17).
«Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением
в небесах, так как Он избрал нас
в Нем прежде создания
мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним
в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей,
в похвалу
славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас
в Возлюбленном,
в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов по благодати Его, каковую Он
в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο —
в Нем, во устроение полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
Глядя на какой-нибудь невзрачный, старинной архитектуры дом в узком, темном переулке, трудно представить себе, сколько в продолжение ста лет сошло по стоптанным каменным ступенькам его лестницы молодых парней с котомкой за плечами, с всевозможными сувенирами из волос и сорванных цветов в котомке, благословляемых на путь слезами матери и сестер… и
пошли в мир, оставленные на одни свои силы, и сделались известными мужами науки, знаменитыми докторами, натуралистами, литераторами.
Неточные совпадения
Быть может, он для блага
мира // Иль хоть для
славы был рожден; // Его умолкнувшая лира // Гремучий, непрерывный звон //
В веках поднять могла. Поэта, // Быть может, на ступенях света // Ждала высокая ступень. // Его страдальческая тень, // Быть может, унесла с собою // Святую тайну, и для нас // Погиб животворящий глас, // И за могильною чертою // К ней не домчится гимн времен, // Благословение племен.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед
идут… // Так наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и наше время, // И наши внуки
в добрый час // Из
мира вытеснят и нас!
Поклонник
славы и свободы, //
В волненье бурных дум своих, // Владимир и писал бы оды, // Да Ольга не читала их. // Случалось ли поэтам слезным // Читать
в глаза своим любезным // Свои творенья? Говорят, // Что
в мире выше нет наград. // И впрямь, блажен любовник скромный, // Читающий мечты свои // Предмету песен и любви, // Красавице приятно-томной! // Блажен… хоть, может быть, она // Совсем иным развлечена.
— И такой скверный анекдот, что сена хоть бы клок
в целом хозяйстве! — продолжал Плюшкин. — Да и
в самом деле, как прибережешь его? землишка маленькая, мужик ленив, работать не любит, думает, как бы
в кабак… того и гляди,
пойдешь на старости лет по
миру!
И долго еще определено мне чудной властью
идти об руку с моими странными героями, озирать всю громадно несущуюся жизнь, озирать ее сквозь видный
миру смех и незримые, неведомые ему слезы! И далеко еще то время, когда иным ключом грозная вьюга вдохновенья подымется из облеченной
в святый ужас и
в блистанье главы и почуют
в смущенном трепете величавый гром других речей…