Неточные совпадения
В религии человек ощущает, что его видят и
знают, прежде чем он сам
себя узнал, но вместе с тем он сознает
себя удаленным, отторгнутым от этого благого источника жизни, с которым стремится восстановить связь, установить религию.
Но разве это возможно? разве не
знаю я еще с семинарии, что Бога нет, разве вообще об этом может быть разговор? могу ли я в этих мыслях признаться даже
себе самому, не стыдясь своего малодушия, не испытывая панического страха пред «научностью» и ее синедрионом?
Они
знают, что ждет Их, на что Они обречены, и вольно грядут
Себя отдать, совершить волю Пославшего: Она «принять орудие в сердце» [Неточная цитата из Евангелия от Луки: «И благословил их Симеон и сказал Марии, матери Его: се, лежит сей на падение и на восстание многих в Израиле и в предмет пререканий, — и Тебе самой оружие пройдет душу, — да откроются помышления многих сердец» (2:24...
Если бы люди веры стали рассказывать о
себе, что они видели и
узнавали с последней достоверностью, то образовалась бы гора, под которой был бы погребен и скрыт от глаз холм скептического рационализма. Скептицизм не может быть до конца убежден, ибо сомнение есть его стихия, он может быть только уничтожен, уничтожить же его властен Бог Своим явлением, и не нам определять пути Его или объяснять, почему и когда Он открывается. Но
знаем достоверно, что может Он это сделать и делает…
Ты всегда меня видишь: в жутком бессилии порывов к Тебе, как в робкой и хладной молитве моей, в расплавленной муке дробящегося сознания и в жгучем стыде греха моего. Ты зришь потаенные помыслы, что от
себя я со страхом скрываю. Ты во мне
знаешь и холодного себялюбца и унылого труса. Ты ведаешь и лукавого похотливца и корыстного завистника. О, страшно думать, что Тебе все мое ведомо, ибо Ты всегда меня видишь!
Ты всегда меня видишь! И Ты
знаешь, как хочу я любить Тебя, хоть и бессильна любовь моя. Хочу любить только Тебя, ничего я помимо Тебя не хочу. Но не умею хотеть, извиваюсь в безвольном усилии. А Ты ждешь молчаливо и строго, печально и терпеливо. Но Ты не отнимаешь надежды моей, ибо веришь мне больше, чем я сам
себе верю. Ты всегда меня видишь!
Имманентный рассудок, который не
знает никакого соприкосновения с миром трансцендентным, вдруг становится трансцендентен для самого
себя: оказывается, что в центре его имеется щель, через которую высыпается его содержание.
Единственное (μόνον) же не
знает ничего и не имеет ничего, чего не
знает, и так как единое есть в общении самого
себя, то оно и не нуждается в мышлении самого
себя.
Если это так, то должно, отвлекаясь от всего внешнего, обращаться преимущественно к внутреннему, не склоняясь ни к чему внешнему, и ничего не
знать обо всем, а прежде всего о своем состоянии, затем и об идеях, ничего не
знать о
себе самом и таким образом погрузиться в созерцание (θέα) того, с чем делаешься единым.
Ведь и дитя, вышедшее вне
себя в безумии, не
узнает своего отца; кто же научился
узнавать самого
себя, будет
знать и откуда он».
Казань, 1887, стр.130), Евномий считал
себя вправе сказать: «Я
знаю Бога так же, как и Он сам
Себя знает».
Аэтий, ученик Ария, по словам Епифания Кипрского, говорил:, «Я
знаю Бога так же хорошо, как и самого
себя» (Несмелое, 129).].
В письме 190 к Амфилохию св. Василий Великий указывает, что мы не
знаем и «что такое школа», не
знаем и сущности «Тимофея», так и самих
себя в том же разуме и
знаем, и не
знаем.].
Общее содержание отрицательного богословия, развиваемого преимущественно в первой и отчасти во второй книге «De divisione naturae», основного трактата Эриугены, последний определяет так: в нем выясняется, что «Бога Ничто из всего, что существует и чего не существует, не выражает в Его сущности, что и сам Он совершенно не
знает, что Он есть, ибо Он никоим образом не может быть определяем по величине или свойству, ибо ничто не подходит к Нему и сам Он ничем не постигается, и что сам Он в том, что существует и не существует, собственно говоря, не выражается в самом
себе, — род незнания, превосходящий всякое знание и понимание»***.
Из этого уже знакомого нам определения апофатического богословия о том, что Бог есть Ничто не в смысле отрицания, но в смысле недостаточности нсякого утверждения, Эриугена делает смелый и парадоксальный вывод, что Бог не-знает самого
себя.
Если мы говорим, что Бог не
знает, что Он есть, не хотим ли мы намекнуть на то, что Он не понимает
себя ни в чем из всего, что есть?
Кому Он не говорит сам и кому не показывает
себя сам, тот ничего не
знает о Нем» [Sebastian Franck. Paradoxa, hsg, v. H. Ziegler (Diederichs).
§ 27. Если ты хочешь
знать, где обитает Бог, устрани тварь и природу, тогда Бог есть все… Если же ты скажешь: я не могу устранить от
себя тварь и природу, ибо, если бы это произошло, я обратился бы в ничто, поэтому я должен представлять
себе Божество обратно, то слушай: Бог сказал Моисею: ты не должен делать подобия Божия…»
И в то же время в религии человек
узнает Бога, относительное зрит Абсолютное, а тем самым и
себя находит в Абсолютном, ибо нет ничего вне Абсолютного, иначе последнее ограничивалось бы относительным и не было бы Абсолютным.
Во всяком случае, — и этому необходимо давать надлежащий вес при оценке Мейстера Эккегарта, — художник слова и спекулятивный метафизик слишком сильно и явно дают
себя знать в его сочинениях, чтобы можно было принимать все его идеи за религиозно-мистические интуиции и откровения, и никогда нельзя уверенно сказать, опирается ли проповедь Эккегарта на опытные переживания, или же она рождается из загоревшихся в душе его художественных образов и спекулятивных идей, которые он превращает в задачу для осуществления опытным мистическим путем.
Любовь имеет и смысл, и цель, и Награду только в
себе самой и потому не
знает рационального почему, — нет ничего святее и блаженнее любви.
Философия монизма, признающая только Единое как в
себе замкнутую субстанцию, не
знает материнства (а потому не
знает, конечно, и отцовства): для нее ничего не рождается к бытию, и яростный, всепожирающий Кронос вечно поедает детей своих, вновь возвращает в
себя свое семя, не давая ему излиться плодотворящим дождем на жаждущее оплодотворения ничто.
Человек
знает в
себе свое высшее я, как гениальность, которою наделяется каждый, ибо всякому принадлежит свое особое место в Плероме [Термин «плерома» (полнота) в христианстве означает либо некоторую сущность в ее неизменном объеме, либо множественное единство духовных сущностей, образующих некоторую упорядоченную, внутренне завершенную целостность.
Так как они, очевидно, радовались своему самовластию (αΟτεξουσίαν), много пользуясь свободой движения за
себя самих (παρ αυτών), они взяли противоположное направление и удалились весьма далеко и утратили познание, что сами они оттуда (как дети, отделившиеся от отцов и много времени проведшие вдали, не
знают ни отца, ни
себя)» (Enn. V, lib. I, cap. I).
Хатха йога, изд. «Новый человек» и др. издания той же серии…]: при здоровье мы не чувствуем свои глаза, когда они видят, или уши, когда они слышат, или мускулы, когда они движутся, послушные воле, и, напротив, все наши органы дают
себя знать в отдельности в случае расстройства.
Свою ипостасность, или личность в
себе, человек
знает как нечто совершенно абсолютное, вечное в смысле вневременности, для чего он не может помыслить ни сотворения, ни уничтожения, вообще связать ее с потоком временности.
Они созданы, ибо, нося на
себе образ вечности, имеют его не от
себя, не суть causa sui [Причина самого
себя (лат.)], не
знают вечности актуально, а лишь потенциально.
В момент создания человека, Святой, да будет Он благословен, говорит миру: «Мир, мир!
знай, что ты, как и управляющие тобою законы, существуете только силой Закона: поэтому Я сотворил человека и водворил его у тебя, дабы он посвящал
себя изучению Закона.
Этот замысел мог появиться у такого тварного существа, которое, принадлежа к тварному миру, по собственному опыту
знало силу небытия, ибо ее актуализировало в
себе как зло слепым бунтовщическим актом.
В раю человек не чувствовал расстояния между Богом и
собою, а потому не
знал и жажды соединения с Ним.
Первая задача исчерпывает
собой положительное содержание «язычества» [Ап. Павел в речи в Афинском ареопаге, обращенной к язычникам, дает такую картину религиозного процесса: «От одной крови Бог произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитания, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он далеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы Его и род» (Деян. ап. 17:26-8); сродная мысль выражается им же: «Что можно
знать о Боге, явно им (язычникам), ибо Бог явил им.
В самом деле, каким же образом может оказаться иудейство религией Отца, если оно не
знает Сына, который и принес в мир откровение об Отце, «показал в
Себе Отца», явил Его людям, дал им «область быть чадами Божиими», научил их молиться: «Отче наш», «Авва Отче»?
Рассматривая и ее как отвлеченное время, мы, в сущности, не встречаем логических препятствий к тому, чтобы раздвинуть это время в бесконечность, по крайней мере со стороны будущего, ибо это отвлеченное время ведь не
знает смерти, представляющей
собой как бы конец самого времени.
Здесь также совершается в миги божественного озарения как бы некое пресуществление человеческого естества, его обожение: недаром же Моисей, сойдя с горы Синая, сохранил на
себе след сияния Божества [«Когда сходил Моисей с горы Синая, и две скрижали откровения были в руке у Моисея при сошествии его с горы, то Моисей не
знал, что лице его стало сиять лучами оттого, что Бог говорил с ним.
Искусство
знало, что служит Богу, и пред ним не становилась проблема оправдания искусства, не возникала потребность отдать
себе отчет в своих путях и целях.
Автономное, свободное искусство признает одну задачу — служение красоте,
знает над
собой один закон — веления красоты, верность художественному такту.
Оно верит в
себя, потому что не считает
себя пустой забавой или человеческим измышлением, но
знает высшую силу искусства, и сила эта — Красота.
Адам до грехопадения не
знал над
собой иной власти, кроме Отчей: всемогущество Божие, как Власть, стало явно ему лишь после грехопадения.
Неточные совпадения
Я
знаю: дам хотят заставить // Читать по-русски. Право, страх! // Могу ли их
себе представить // С «Благонамеренным» в руках! // Я шлюсь на вас, мои поэты; // Не правда ль: милые предметы, // Которым, за свои грехи, // Писали втайне вы стихи, // Которым сердце посвящали, // Не все ли, русским языком // Владея слабо и с трудом, // Его так мило искажали, // И в их устах язык чужой // Не обратился ли в родной?
Но дружбы нет и той меж нами. // Все предрассудки истребя, // Мы почитаем всех нулями, // А единицами —
себя. // Мы все глядим в Наполеоны; // Двуногих тварей миллионы // Для нас орудие одно, // Нам чувство дико и смешно. // Сноснее многих был Евгений; // Хоть он людей, конечно,
знал // И вообще их презирал, — // Но (правил нет без исключений) // Иных он очень отличал // И вчуже чувство уважал.
Зато и пламенная младость // Не может ничего скрывать. // Вражду, любовь, печаль и радость // Она готова разболтать. // В любви считаясь инвалидом, // Онегин слушал с важным видом, // Как, сердца исповедь любя, // Поэт высказывал
себя; // Свою доверчивую совесть // Он простодушно обнажал. // Евгений без труда
узнал // Его любви младую повесть, // Обильный чувствами рассказ, // Давно не новыми для нас.
Читателю, я думаю, приятно будет
узнать, что он всякие два дни переменял на
себе белье, а летом во время жаров даже и всякий день: всякий сколько-нибудь неприятный запах уже оскорблял его.
— Но представьте же, Анна Григорьевна, каково мое было положение, когда я услышала это. «И теперь, — говорит Коробочка, — я не
знаю, говорит, что мне делать. Заставил, говорит, подписать меня какую-то фальшивую бумагу, бросил пятнадцать рублей ассигнациями; я, говорит, неопытная беспомощная вдова, я ничего не
знаю…» Так вот происшествия! Но только если бы вы могли сколько-нибудь
себе представить, как я вся перетревожилась.