Неточные совпадения
Очевидно, что
если возможно, с известной логической правомерностью, отрицать принудительность этики, как коренящейся в свободной воле, то
уже совершенно естественно подвергать сомнению общезначимую эстетику и объективный характер красоты.
Впрочем,
если осознанная потребность искупления и спасения, как и мировая скорбь, психологически располагает к религии, однако сама по себе она еще не является ею, как поставленный вопрос, хотя
уже предполагает возможность разрешения, все же сам не становится еще ответом.
Доказательства бытия Божия вообще
уже самым появлением своим свидетельствуют о наступлении кризиса в религиозном сознании, когда по тем либо иным причинам иссякают или затягиваются песком источники религиозного вдохновения, непосредственно сознающего себя и откровением, но та вера, которая призывается сказать горе: «двинься в море» [«Иисус же сказал им в ответ:…
если будете иметь веру и не усомнитесь… то…
если и горе сей скажете: поднимись и ввергнись в море, — будет» (Мф. 21:21).], не имеет, кажется, ровно никакого отношения к доказательствам.
Они будут правы в своем упреке,
если только и сами не будут забывать, что в этих понятиях и для них самих не содержится никакого определенного смысла, — он вкладывается только данной философемой; другими словами, проблема трансцендентного (и соотносительного с ним имманентного) представляет собой последнюю и наиболее обобщающую проблему философии и, следовательно,
уже включает в себя всю систему.
Ибо
если они должны иметь значение, то они принадлежат к познанию, а что принадлежит к последнему, то
уже лежит в иной, не религиозной области жизни» («Речи о религии», перев. С. Л. Франка, стр.47).
Как связанная не с субстанциальностью, но модальностью человеческого существа, как плод первородного греха, нравственность вообще не представляет собой вершины, абсолютной грани, она преодолима, ибо святость, хотя в себя и включает «делание заповедей», но сама находится
уже «по ту сторону добра и зла»; также и дети, состояние которых, по слову Спасителя, является живой нормой Царствия Божия [«
Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете в Царство Небесное» (Мф. 18:3).], свободны от уз нравственности.
И
если индивидуальная истина есть вообще contradictio in adjecto даже в области познания, то
уж тем более в области религии, где каждый отдельный индивид перед лицом Бога ощущает себя как человек или как человечество.
Эту универсальную природу религии часто не понимают социологи, которые полагают, что человечество социализируется политическим, правовым, хозяйственным общением, и не замечают при этом, что ранее, чем возникают все эти частные соединения, для того чтобы они стали возможны, человечество
уже должно быть скреплено и цементировано религией, и
если народность есть естественная основа государства и хозяйства, то самая народность есть прежде всего именно вера.
Если собрание «двух или трех верующих» ощутит себя реально кафоличным и на самом деле будет таковым, то зерно вселенского собора тем самым
уже дано, а признание его есть дело дальнейшей церковной истории [Разве же св. Афанасий Великий с горстью своих сторонников не являлся носителем подлинного кафолического сознания Церкви в то время, когда количественное ее большинство упорствовало в ереси?].
Где же здесь место философскому исканию,
если истина
уже дана в виде догмата — мифа?
У Юма она имела субъективно-человеческое значение — «быть для человека», у Беркли получила истолкование как действие Божества в человеческом сознании; у Гегеля она была транспонирована
уже на язык божественного бытия: мышление мышления — само абсолютное, единое в бытии и сознании [К этим общим аргументам следует присоединить и то еще соображение, что
если религия есть низшая ступень философского сознания, то она отменяется упраздняется за ненадобностью после высшего ее достижения, и только непоследовательность позволяет Гегелю удерживать религию, соответствующую «представлению», в самостоятельном ее значении, рядом с философией, соответствующей «понятию».
Раз
уже появилась наука с ее методами, было бы противоестественно,
если бы она в силу той или иной догматической предвзятости, клерикальной или атеистической ортодоксии закрыла свои глаза и отвела руки от столь существенной области научного изучения, как феноменология религии.
Ибо,
если есть область, в которой неадекватность мышления своему предмету ясна
уже в самой проблеме, то это, конечно, религия, опирающаяся на единство трансцендентного и имманентного.
«
Если ты колеблешься в своем мнении, что ничего из этого не существует, поставь самого себя в это (στήσον σαυτόν είς ταΰτα) и смотри отсюда; но смотри так, чтобы не направлять своей мысли наружу; ибо это не лежит
уже где-либо, после того как ты освободишься от другого, но оно присуще тому, кто может его охватить, тому же, кто не может этого, не присуще (ου πάρεστιν).
«Созерцающий не созерцает и не противопоставляет созерцаемое как другое, но словно сам становится другим и сам более
уже не принадлежит себе, весь он принадлежит тому и становится едино с ним, соединенный с ним как центр к центру; и здесь сложные вещи составляют единое, а двойственность имеет место лишь в том случае,
если они разделены, — в таком случае говорим мы о различенном.
И
если скажет мне кто-либо: то или иное есть Твое имя, то потому
уже, что он дает имя, я знаю
уже, что это не Твое имя.
И
если в Богочеловеке действительно «обладала вся полнота Божества телесно» (Еф. 2:9-10), этим
уже предполагается, что человек имеет полный образ Божий, и все, что открывается Божеством, в каком-то смысле и человечно.
Схождение матери и превращение мужского начала в женское и обратно абсолютно неустранимо в подобных случаях, ибо душа человека, умершего без детей, не может
уже войти в тело мужчины,
если она не имеет души-сестры, бывшей раньше супругой.
Авве Пафнутию, который считал себя
уже совершенно свободным от плотских вожделений, ангел повелел произвести над собой следующее испытание: «Поди заключи в свои объятия нагую прекрасную девицу, и,
если держа ее при себе, ты будешь чувствовать, что покой сердца твоего остается непоколебимым, и в плоти твоей не происходит мятежного волнения, тогда и видимый пламень будет прикасаться к тебе тихо и безвредно…
Если демоны определились в своем отпадении от Бога, то ангелы утвердились в своем ангельском совершенстве,
уже исключающем слепоту и безумие демонов.
Как относиться к этим
если не антихристианским, то
уж во всяком случае нехристианским религиям?
Если ограничиваться только открытым и нам
уже ведомым, то мы можем назвать по крайней мере одну из тех религиозных истин, явное предчувствие которых имелось в язычестве, именно почитание божественного материнства.
И доныне смотрят на язычество глазами иудейства, хотя на христианстве
уже не лежит того запрещения, какое содержалось в ветхозаветной религии, а
если и лежит, то совершенно иное.
Но ветхий Адам пал непоправимо и в шеоле ожидал своей окончательной судьбы, а поэтому,
если и он не мог явиться спасителем, то остается заключить, что им должен быть
уже He-человек.
Если грехопадение сопровождалось глубоким извращением в жизни пола, являлось прежде всего болезнью первозданного брака, то в искуплении следует видеть оздоровление природы брака, благодаря которому онтологически он становится
уже «во Христа и во Церковь», соответствует его внутренней естественной норме, вытекающей из полноты образа Божия в человеке.
О падении оракулов, 27).] в язычестве, времена последнего
уже миновали, и
если теперь искать Бога только в природе, то чрез нее можно услышать не «богов», но «лестчих духов», уводящих от истины, и сделаться жертвой религиозного обмана.
А
если царство Христово
уже осуществлено в Риме, то ведь ненужной помехой является Тот, Грядущий, ибо дело Его
уже сделано и находится в надежных руках societatis Jesu [Общество Иисуса (лат.) — орден иезуитов.].
Но
если этим и было обеспечено здоровье и прочность мировой основы, и сделалось
уже невозможным новое грехопадение со всеми его космическими последствиями, то модальное состояние каждого отдельного человека по-прежнему остается вверено человеческой свободе.
Для каждого человека, знающего свою греховную скверну, должно быть ясно одно:
если адские муки могут миновать всех людей, то его-то
уж они не должны миновать, ибо он несомненно заслуживает их пред судом Божественной правды.
Неточные совпадения
— Так
если, ваше превосходительство, будете
уже так добры…
«Нет, этого мы приятелю и понюхать не дадим», — сказал про себя Чичиков и потом объяснил, что такого приятеля никак не найдется, что одни издержки по этому делу будут стоить более, ибо от судов нужно отрезать полы собственного кафтана да уходить подалее; но что
если он
уже действительно так стиснут, то, будучи подвигнут участием, он готов дать… но что это такая безделица, о которой даже не стоит и говорить.
Перепендев, который был со мною: «Вот, говорит,
если бы теперь Чичиков,
уж вот бы ему точно!..» (между тем Чичиков отроду не знал никакого Перепендева).
И трудолюбивая жизнь, удаленная от шума городов и тех обольщений, которые от праздности выдумал, позабывши труд, человек, так сильно стала перед ним рисоваться, что он
уже почти позабыл всю неприятность своего положения и, может быть, готов был даже возблагодарить провиденье за этот тяжелый <урок>,
если только выпустят его и отдадут хотя часть.
На вопрос, точно ли Чичиков имел намерение увезти губернаторскую дочку и правда ли, что он сам взялся помогать и участвовать в этом деле, Ноздрев отвечал, что помогал и что
если бы не он, то не вышло бы ничего, — тут он и спохватился было, видя, что солгал вовсе напрасно и мог таким образом накликать на себя беду, но языка никак
уже не мог придержать.