Неточные совпадения
В частности, давно уже назревало и то столкновение германства с православно-русским
миром, которое внешне проявилось ныне, не теперь только началась война
духовная.
Впрочем, поскольку «
духовное знание» есть действительно знание, т. е. методически совершающееся развертывание проблем, утончение наблюдений, обогащение, усовершенствование, упорядочение опыта, постольку оно еще относится к области знания, имманентной этому
миру.
«Высшие
миры», которых достигать учит «
духовное знание», строго говоря, есть наш же собственный
мир, воспринимаемый лишь более широко и глубоко; и как бы далеко ни пошли мы в таком познании, как бы высоко ни поднялись по лестнице «посвящений», все же оно остается в пределах нашего
мира, ему имманентно [Эта мысль находит ясное выражение в книге Эмиля Метнера.
Августин, который говорит: «Хотя
мир духовный (ангелов) превыше времени, потому что, будучи сотворен прежде всего, предваряет и сотворение самого времени; несмотря, однако ж, на то, превыше его господствует вечность самого Творца, от Которого и он чрез сотворение получил свое начало если не по времени, которого не было еще, то по условию бытия своего.
При данном состоянии
мира и человека мировая душа действует как внешняя закономерность космической жизни, с принудительностью физического закона [Эту софийность души
мира, или общую закономерность всего сущего, стремится постигать и так называемый оккультизм, притязающий научить не внешнему, но внутреннему «
духовному» восприятию сил природы.
«Гнозис», «
духовное знание», вновь выставляется средством сделаться «богами», в сознании софийности своей и богонасыщенности всей софийной твари, причем ради познания твари, под предлогом углубления в божественную стихию
мира, получается забвение о Боге.
И то, что мы в
мире дальнем познаем как стремление каждого земного существа к своей идее, как эрос творчества, муку и тревогу всей жизни, то в
мире умопостигаемом, «в небе», есть предвечно завершенный блаженный акт, эротическое взаимопроникновение формы и материи, идеи и тела,
духовная, святая телесность.
Эта внутренняя форма, осуществляющаяся в
духовном теле, остается недоступной нашему теперешнему опыту, скованному реальной пространственностью
мира.
И об этом красноречивее всего свидетельствует уже самая возможность той
духовной и космической катастрофы, которая совершилась в грехопадении и сдвинула
мир с его прямого пути.
Учению о Небесном Человеке, Адаме Кадмоне [Адам Кадмон — «абсолютное,
духовное явление человеческой сущности до начала времен как первообраз для
духовного и материального
мира, а также для человека (как эмпирической реальности)» (Мифы народов
мира.
Оно свойственно натурам артистическим, художникам и поэтам, которые нередко рождают своих детей в
мире «астральном», смешивая его с
духовным.
А именно ему угрожала опасность чрез сознание близости и родственности своей к животному
миру утерять иерархическую свою высоту: чрезмерно приблизившись к животному
миру, он мог ниспасть до животности, затемнить свой
духовный лик.
И первую чету Бог наделил благословением на царство в
мире, на умножение сил
духовных и на размножение.
Адам и Ева, ощутившие друг друга как муж и жена, двое в одну плоть, находились в состоянии гармонии и девственности. Они были свободны от злой и жгучей похоти, были как женатые дети, которых соединение являлось бы данью чистой чувственности, освящаемой их
духовным союзом. Они, будучи мужем и женой, по крайней мере в предназначении, не становились от этого самцом и самкою, которых Адам видел в животном
мире: «и были оба наги, Адам и жена его, и не стыдились» (2:25).
И то, что змей вовлек жену в разговор о Боге, вступил с ней в
духовное общение на такой почве, которая всецело составляла достояние их супружеского любовного единомыслия, явилось со стороны жены уже
духовной изменой Адаму, как бы
духовным любодейством с загадочным существом, по плоти принадлежащим к животному царству, по духу же к какому-то чуждому и недоброму, для нее доселе неведомому
миру.
Адам полнее и глубже ее знал
духовную меру животного
мира, чтобы не счесть возможным учиться у змея мудрости и даже богопознанию.
Свой приговор Господь начал со змея, причем первая его часть (3:14) относится к животному, осквернившему себя наитием зла, вторая же к змею
духовному, дьяволу, которому все-таки не удалось изменить предназначение Божье о человеке и
мире: женственность, только что павшая в лице Евы, восстанет из своего падения в лице Той, Кто воспевается как «падшего Адама восстание и слез Евиных избавление».
«Благословен Бог и Отец Господа нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким
духовным благословением в небесах, так как Он избрал нас в Нем прежде создания
мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей, в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас в Возлюбленном, в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов по благодати Его, каковую Он в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο — в Нем, во устроение полноты времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
Полагая магизм в основу своих отношений к
миру, к земле, к плоти, прародители затемнили и ослабили в себе естественную свою софийность, в силу которой Адаму была присуща власть над
миром как богоносному и богоприемлющему существу, — не как предмет вожделения и самостоятельная цель, но как одно из проявлений его
духовной высоты и святости.
Барская брезгливость в отношении к хозяйству ничего общего не имеет с той от него свободой, о которой учит Евангелие: оно хочет не пренебрежения, но
духовного преодоления, выхода за пределы
мира сего с его необходимостью [Ср. в моем сборнике «Два града»: «Христианство и социальный вопрос», «Хозяйство и религиозная личность» и др.
Христианская теургия есть незримая, но действительная основа всякого
духовного движения в
мире на пути к его свершению.
Ему остается чужда
духовная ограниченность позитивизма, то миродовольство, которым отравлены и философия, и наука, — оно чувствует себя залетным гостем, вестником из иного
мира, и составляет наиболее религиозный элемент внерелигиозной культуры.
Получается чудовищный подмен, имевший роковые последствия для всего христианского
мира [Любопытно, что наибольшую аналогию католичеству в этом отношении представляет ислам с его идеей теократического халифата, в котором глава государства является вместе с тем и наместником пророка и потому соединяет в себе полноту светской и
духовной власти.
Не нужно до конца предаваться заботам и интересам
мира сего, каковы бы они ни были, нужно соблюдать по отношению к ним известную внутреннюю дистанцию, сохранять
духовную свободу.
Христианская же любовь знает и очистительную силу страданий, а, напротив, довольство, «удовлетворение наибольшего числа потребностей», согласно гедонистическому идеалу счастья, для нее явилось бы
духовным пленом у князя
мира сего.
Неточные совпадения
Поступая в познании естества, откроют, может быть, смертные тайную связь веществ
духовных или нравственных с веществами телесными или естественными; что причина всех перемен, превращений, превратностей
мира нравственного или
духовного зависит, может быть, от кругообразного вида нашего обиталища и других к солнечной системе принадлежащих тел, равно, как и оно, кругообразных и коловращающихся…
И, стремясь возвыситься над испытанным за этот день, — возвыситься посредством самонасыщения словесной мудростью, — Самгин повторил про себя фразы недавно прочитанного в либеральной газете фельетона о текущей литературе; фразы звучали по-новому задорно, в них говорилось «о
духовной нищете людей, которым жизнь кажется простой, понятной», о «величии мучеников независимой мысли, которые свою
духовную свободу ценят выше всех соблазнов
мира».
— «Русская интеллигенция не любит богатства». Ух ты! Слыхал? А может, не любит, как лиса виноград? «Она не ценит, прежде всего, богатства
духовного, культуры, той идеальной силы и творческой деятельности человеческого духа, которая влечет его к овладению
миром и очеловечению человека, к обогащению своей жизни ценностями науки, искусства, религии…» Ага, религия? — «и морали». — Ну, конечно, и морали. Для укрощения строптивых. Ах, черти…
— Ну, — в привычках мысли, в направлении ее, — сказала Марина, и брови ее вздрогнули, по глазам скользнула тень. — Успенский-то, как ты знаешь, страстотерпец был и чувствовал себя жертвой
миру, а супруг мой — гедонист, однако не в смысле только плотского наслаждения жизнью, а —
духовных наслаждений.
— Я читал эту книгу, на которую вы возражали, — обратился он к Ивану Федоровичу, — и удивлен был словами
духовного лица, что «церковь есть царство не от
мира сего».