Неточные совпадения
Он
дает ему полную
свободу актуализации в тварях, сам становясь потенциальным.
В этой
свободе твари, опирающейся на тварное ничто, божественные начала бытия существуют не в силе и славе своей, не в лике вечности, в которой они не ведают развития и восполнения, ибо не нуждаются в них, но во временном становлении, как тема и вместе задача мирового процесса, его данностъ-заданностъ, что
дает наиболее точную формулу для определения и тварной
свободы, и тварного творчества.
Свобода твари упирается в ничто как свою основу: призвав к бытию ничто, божественная мощь сама себя ограничила,
дала место
свободе твари.
Одновременно с этим Бог пробуждает в человеке сознание его тварной
свободы тем, что
дает ему закон или заповедь: «И заповедал Господь Бог, говоря: от всякого дерева в саду ты будешь есть, а от древа познания добра и зла не ешь от него: ибо в день, в который ты вкусишь от него, смертью умрешь» (Быт. 2:16–17).
Ибо тварная
свобода сама не создает для себя онтологической основы, и она не способна
дать никакого онтологического прироста божественной полноте бытия.
Помня связь марксизма с гегелианством, можно сказать, что это познание истины
дает свободу, как признание необходимости.
— Ничего, бабушка, не обращайте внимания на меня, — отвечал он, —
дайте свободу… Не спится: иногда и рад бы, да не могу.
Неточные совпадения
Случайно вас когда-то встретя, // В вас искру нежности заметя, // Я ей поверить не посмел: // Привычке милой не
дал ходу; // Свою постылую
свободу // Я потерять не захотел. // Еще одно нас разлучило… // Несчастной жертвой Ленский пал… // Ото всего, что сердцу мило, // Тогда я сердце оторвал; // Чужой для всех, ничем не связан, // Я думал: вольность и покой // Замена счастью. Боже мой! // Как я ошибся, как наказан…
Я тотчас подошел к княжне, приглашая ее вальсировать, пользуясь
свободой здешних обычаев, позволяющих танцевать с незнакомыми
дамами.
Андрей не налагал педантических оков на чувства и даже
давал законную
свободу, стараясь только не терять «почвы из-под ног», задумчивым мечтам, хотя, отрезвляясь от них, по немецкой своей натуре или по чему-нибудь другому, не мог удержаться от вывода и выносил какую-нибудь жизненную заметку.
Левин молчал, поглядывая на незнакомые ему лица двух товарищей Облонского и в особенности на руку элегантного Гриневича, с такими белыми длинными пальцами, с такими длинными, желтыми, загибавшимися в конце ногтями и такими огромными блестящими запонками на рубашке, что эти руки, видимо, поглощали всё его внимание и не
давали ему
свободы мысли. Облонский тотчас заметил это и улыбнулся.
Согласиться на развод,
дать ей
свободу значило в его понятии отнять у себя последнюю привязку к жизни детей, которых он любил, а у нее — последнюю опору на пути добра и ввергнуть ее в погибель.