Неточные совпадения
Дело в том, что провозглашение истины, согласно православному вероучению, принадлежит собору, который, однако же, действует и авторизуется Церковью не как коллектив, общеепархиальный съезд или церковный парламент, но как орган
самого «Духа Истины», Духа Святого (отсюда соборная формула: «изволися Духу Св. и нам»).
Если собрание «двух или трех верующих» ощутит себя реально кафоличным и на
самом деле будет таковым, то зерно вселенского собора тем
самым уже дано, а признание его есть
дело дальнейшей церковной истории [Разве же св. Афанасий Великий с горстью своих сторонников не являлся носителем подлинного кафолического сознания Церкви
в то время, когда количественное ее большинство упорствовало
в ереси?].
Чем более человек заставляет
в разумном мышлении действовать за себя
самое дело, отказывается от своей обособленности, относится к себе как к всеобщему сознанию, его разум не ищет своего
в смысле особного, и тем менее может он впасть
в это противоречие, ибо он, разум, и есть
самое дело, дух, божественный дух» (17) [Ср. там же.
С. 316.], и
в этой двойственности и противоречивости заключается необходимость перехода к философии, которая то же
самое дело, что и религия, делает
в форме мышления, тогда как «религия, как, так сказать, непроизвольно (unbefangen) мыслящий разум, остается
в форме представления» [Ср. там же.
Последняя измышлена
в наши
дни людьми, которые хотя и «занимаются философией», изощряясь
в философской технике, оттачивая формальное орудие мысли, но
сами чужды философской тревоги или философского эроса и потому заменяет основные вопросы философского миросозерцания («метафизики») философской методологией и гносеологией.
К счастью,
дело обстоит наоборот: религия не утверждается на рассудочном постижении, она стоит
в самой себе, и, напротив, для нее указанная антиномия как раз создает постоянный и незаменимый импульс, она есть нерв религии, придает ей глубину и движение и, хотя и неразрешимая, она постоянно разрешаема
в религиозной жизни, вновь и вновь переживаясь как источник религиозных озарений
в пламени веры.
Казань, 1887, стр.153: «Внимательное чтение его (св. Григория) творений ясно показывает, что на
самом деле он мыслил несколько иначе, чем говорил
в полемике с Евномием.
«Высшее
дело благодати
в том, что она приводит душу
в то, что есть она
сама» (197).
Природа есть орудие тихой вечности, которым она формирует, делает,
разделяет и собирает себя
самое при этом
в царство радости, ибо вечная воля открывает свое слово чрез природу.
Если можно так выразиться, софийное время есть единый, сложный и слитный, хотя не сверхвременный, однако надвременный акт: это есть вечное время, можно было бы сказать, не боясь contradictio in adiecto [Противоречие
в определении (лат.).], на
самом деле только кажущейся, поскольку вечность обозначает здесь лишь качество времени, его синтезированность [Не об этой ли «вечности» говорится
в Евангелии: «…и идут сии
в муку вечную, праведницы же
в живот вечный» (Мф. 25:46).].
И входящие
в ее бесформенный призрак и исходящие из него призраки и подобия, усматриваемые по причине ее бесформенности, кажутся оказывающими на нее действие, но на
самом деле не действуют нисколько, будучи бессильны и слабы и не имея устойчивости; и не имея ничего такого, они проходят, ее не разрезая, как через воду, или как если бы посылать образы
в так называемое пустое пространство…
О, как легко вздохнули бы идеалистические философы, если бы можно было на
самом деле как-нибудь «отмыслить» и устранить слепую Empfindung [Ощущение (нем.)], мертвым балластом лежащую
в трюме «Критики чистого разума».
Согласно еще более крайнему мнению, принадлежащему Я. Беме, и
самый пол есть уже следствие грехопадения, ибо жена создана человеку уже после его внутреннего отделения от Jungfrau Sophia [
Дева София (нем.).],
в первозданном состоянии человек пребывал сверхполым.
Таким образом, эта непорочная
Дева есть отражение Божества,
в котором Дух Божий видит себя
самого, как и чудеса магические…
Христос для того и был рожден
Девой, чтобы освятить женское начало, а
сам пребывал
в мужском роде, чтобы мужское и женское опять составили образ Божий и отныне не было бы мужчин и женщин, а была бы мужествующая
Дева, каковой и был Христос (Classen. 3, 23).
Муж, когда он находится
в путешествии, то он не один, ибо имеет женой Шехину; а когда возвращается домой, то должен иметь общение с женой, причем для этого «благого
дела» Шехина посылает
самые святые души.
При рождении нового ребенка вдруг становится ясным и достоверным, что вновь родившийся на
самом деле всегда существовал у своих родителей, извечно с ними, и даже не может быть представлен для них несуществующим [И для этого чувства находится многое объясненным
в учении А. Н. Шмидт.].
Этим он доказывает не что иное, как то, что достоинство образа человек получил
в первом творении, совершенство же подобия получается
в конце, т. е. человек
сам должен приобрести его себе своими собственными прилежными трудами
в подражание Богу, так как возможность совершенства дана ему
в начале чрез достоинство образа, совершенное же подобие он должен получить
в конце
сам, чрез исполнение
дел.
Однако эта идея, применяемая им к разрешению и частных вопросов, только по видимости имеет эмпирическое происхождение, опираясь на огромный материал сравнительной мифологии, на
самом же
деле коренится
в уже известной нам христологии Шеллинга и потому должна
разделить общую с нею судьбу.
Тогда человеку приходится мучительно отделяться от
самого себя, т. е. подвергаться «вечным мучениям», «огню вечному»,
в котором сгорает самость и не-сущие ее
дела.
Ибо под личиной «направлений» скрывается художественная неискренность, неверие
в свое собственное
дело, боязнь стать
самим собой, гетерономия искусства.
Таков, напр., теперешний театр, это живое воплощение келейно-общественного искусства, которое
само не верит
в себя и, даже желая смотреть на себя как на
дело серьезное и жизненное, фактически является почти circenses [Зрелища (лат...
Дело в том, что и
самый символизм, выражающий собой высшее самосознание свободного, автономного искусства, все же не есть еще реализм
в Красоте и не может его досягнуть.
На
самом деле она присуща всему человечеству и слагается из способности повелевать и повиноваться, из авторитета и лояльности, которые суть лишь два полюса власти, мужское и женское
в ней начало.
Поэтому индивидуализм, подъемлющий мятеж против родового начала и мнящий его преодолеть,
в действительности выражает только болезнь родового сознания, вызванную упадком элементарной, стихийной жизненности
в связи с преобладанием рассудочности, рефлексии: он есть «декадентство», которое, притязая быть кризисом общественности, на
самом деле означает лишь кризис
в общественности.
В наши
дни христианству приходится на этой же почве сталкиваться с гуманизмом, с его религией человекобожия, для которой «общественность» приблизительно соответствует святости, ибо
в ней заключается именно то «единое на потребу», что
в себе
самом имеет оправдание и смысл.
Неточные совпадения
Татьяна (русская душою, //
Сама не зная почему) // С ее холодною красою // Любила русскую зиму, // На солнце иней
в день морозный, // И сани, и зарею поздной // Сиянье розовых снегов, // И мглу крещенских вечеров. // По старине торжествовали //
В их доме эти вечера: // Служанки со всего двора // Про барышень своих гадали // И им сулили каждый год // Мужьев военных и поход.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На
самом утре наших
дней.
А может быть и то: поэта // Обыкновенный ждал удел. // Прошли бы юношества лета: //
В нем пыл души бы охладел. // Во многом он бы изменился, // Расстался б с музами, женился, //
В деревне, счастлив и рогат, // Носил бы стеганый халат; // Узнал бы жизнь на
самом деле, // Подагру б
в сорок лет имел, // Пил, ел, скучал, толстел, хирел. // И наконец
в своей постеле // Скончался б посреди детей, // Плаксивых баб и лекарей.
«Мой дядя
самых честных правил, // Когда не
в шутку занемог, // Он уважать себя заставил // И лучше выдумать не мог. // Его пример другим наука; // Но, боже мой, какая скука // С больным сидеть и
день и ночь, // Не отходя ни шагу прочь! // Какое низкое коварство // Полуживого забавлять, // Ему подушки поправлять, // Печально подносить лекарство, // Вздыхать и думать про себя: // Когда же черт возьмет тебя!»
Прямым Онегин Чильд Гарольдом // Вдался
в задумчивую лень: // Со сна садится
в ванну со льдом, // И после, дома целый
день, // Один,
в расчеты погруженный, // Тупым кием вооруженный, // Он на бильярде
в два шара // Играет с
самого утра. // Настанет вечер деревенский: // Бильярд оставлен, кий забыт, // Перед камином стол накрыт, // Евгений ждет: вот едет Ленский // На тройке чалых лошадей; // Давай обедать поскорей!