Неточные совпадения
Т. 5. С. 296).], и
в то же
время оно притязает на объективность и общезначимость своих оценок, что и приводит Канта к постановке вопроса: «как возможны синтетические суждения a priori
в области эстетики?» Художественный вкус поэтому становится у Канта «Vermögen» [Способность, возможность, сила (нем.).] и рассматривается как аналогичная разуму способность a priori оценивать сообщаемость (Muttheilbarkeit) чувств, которые связаны с данным представлением (без посредства понятия) (160) [«Вкус можно было бы даже определить как способность суждения о том, чему
наше чувство придает всеобщую сообщаемостъ без посредства понятия» (Кант И. Соч...
Например, никогда классическая церковная музыка не исполнялась ревностнее и увлекательнее, чем теперь
в наше нецерковное
время, и притом это имеет место именно среди нецерковных, проникнутых неверием сословий» (37).
Но по поводу истин, возвещаемых
в этих мифах, и
в связи с ними Платон еще и философствовал, и эти-то куски его του διαλέγεσθαι [Букв.: ученая беседа, диалог (греч.) — основной жанр философских сочинений Платона.] и составили ту сокровищницу платонизма, которую все более научается ценить и
наше время.
Но он
в то же
время и непознаваем, ибо он не может быть достаточно постигнут (
нашим мышлением).
Итак, Эн-соф, которому принадлежит абсолютное совершенство, абсолютное единство, неизменность, неограниченность, остается
в то же
время недоступно
нашему разуму и пониманию
в своем существе; поэтому для него не может быть дано никакого определения, о нем не может быть поставлено никакого вопроса, для него нет никакого образа или уподобления.
Здесь величайшая духовная трудность
нашего времени: с одной стороны, явно пришла пора для восприятия природы более духовного, нежели оно свойственно было новому
времени с его «естествознанием», потребность «оккультного» постижения
в широком смысле слова становится все глубже и шире, но вместе с тем и религиозная опасность этого пути, приводящего к измене Христу и к лжехристианству, к погружению
в язычество и природную магию, чрезвычайно велика.
Если же распоряжающаяся вселенною сила дает знак разложенным стихиям снова соединиться, то как к одному началу прикрепленные разные верви все вместе и
в одно
время следуют за влекомым, — так по причине влечения единою силой души различных стихий при внезапном стечении собственно принадлежащего соплетется тогда душою цепь
нашего тела, причем каждая часть будет вновь соплетена, согласно с первоначальным и обычным ей состоянием, и облечена
в знакомый ей вид» (Творения св. Григория, еп.
Эта метафизическая брезгливость особенно привилась
в философии Плотина [Порфирий
в «Жизни Плотина» рассказывает: «Плотин, философ
нашего времени, казалось, всегда испытывал стыд из-за того, что жил
в телесном образе…» (Диоген Лаэртский.
И самое различие и противопоставление иудеев и языков только до
времени и упразднено Крестом: «Христос есть мир
наш, соделавший из обоих одно — ποιήσας τα αμφότερα εν — и разрушивший стоявшую посреди преграду, упразднив вражду Плотию Своею, а закон заповедей учением, дабы из двух создать
в себе самом одного — τους δύο κτίση εν αϋτφ είς ένα, нового человека, устрояя мир и
в одном теле примирить обоих — τους αμφότερους εν ένΐ σώματι — с Богом посредством креста, убив вражду на нем» (Ефес. 2:24-6).
«Благословен Бог и Отец Господа
нашего Иисуса Христа, благословивший нас во Христе всяким духовным благословением
в небесах, так как Он избрал нас
в Нем прежде создания мира — προ καταβολής κόσμου, чтобы мы были святы и непорочны перед ним
в любви, предопределив усыновить нас Себе чрез Иисуса Христа, по благоволению воли Своей,
в похвалу славы благодати Своей, которою Он облагодатствовал нас
в Возлюбленном,
в котором мы имеем искупление кровью Его, прощение грехов по благодати Его, каковую Он
в преизбытке даровал нам во всякой премудрости и разумении, открыв нам тайну Своей воли по Своему благоволению, которое Он наперед положил — προέθετο —
в Нем, во устроение полноты
времен, дабы все небесное и земное соединить под главою Христом.
Христе Иисусе, Господе
нашем» (Ефес. 3:8-11).
В соборном послании ап, Петра также читаем: «(вы искуплены) драгоценной Кровию Христа, как непорочного и чистого Агнца, предназначенного еще прежде создания мира — προεγνωσμένου προ καταβολής του κόσμου, но явившегося
в последние
времена — έπ εσχάτου των χρόνων — для вас» (1 Петр. 1:19–20).
Христос сделался безмерно близок нам, и мы можем опытно ощутить и вкусить эту близость, но Он
в то же
время и безмерно далек от нас, и не только по личным грехам
нашим, но и вследствие общего состояния мира, по свойству
нашего «зона».
Онтология
нашего спасения настолько глубока, дело его совершилось
в такой глубине бытия, что на его поверхности,
в эмпирии,
в «психологизмах» жизни, она до
времени может и не ощущаться.
Мы и сами еще охвачены потоком
времени, для нас не окончилось как
наше собственное, так и общеисторическое
время, поэтому мы и не можем созерцать его
в целом.
Наше понимание объективного
времени будет существенно различаться
в зависимости, напр., от того, принимаем ли мы учение о перевоплощении душ, т. е. о неоднократном повторении жизни одних и тех же существ, или нет; далее, видим ли мы мистический центр мировой истории
в событии боговошющения или
в чем-либо другом.
Воскрешение мертвых, поставленное как предельная цель для хозяйственной воли, есть вообще ложная задача, ибо
в ней
в плоскости временности ставится то, что находится за
временем, по крайней мере этим
временем нашего зона.
Неточные совпадения
Уж восемь робертов сыграли // Герои виста; восемь раз // Они места переменяли; // И чай несут. Люблю я час // Определять обедом, чаем // И ужином. Мы
время знаем //
В деревне без больших сует: // Желудок — верный
наш брегет; // И кстати я замечу
в скобках, // Что речь веду
в моих строфах // Я столь же часто о пирах, // О разных кушаньях и пробках, // Как ты, божественный Омир, // Ты, тридцати веков кумир!
Одессу звучными стихами //
Наш друг Туманский описал, // Но он пристрастными глазами //
В то
время на нее взирал. // Приехав, он прямым поэтом // Пошел бродить с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело
в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви
в знойный день // Давать насильственную тень.
Условий света свергнув бремя, // Как он, отстав от суеты, // С ним подружился я
в то
время. // Мне нравились его черты, // Мечтам невольная преданность, // Неподражательная странность // И резкий, охлажденный ум. // Я был озлоблен, он угрюм; // Страстей игру мы знали оба; // Томила жизнь обоих нас; //
В обоих сердца жар угас; // Обоих ожидала злоба // Слепой Фортуны и людей // На самом утре
наших дней.
И там же надписью печальной // Отца и матери,
в слезах, // Почтил он прах патриархальный… // Увы! на жизненных браздах // Мгновенной жатвой поколенья, // По тайной воле провиденья, // Восходят, зреют и падут; // Другие им вослед идут… // Так
наше ветреное племя // Растет, волнуется, кипит // И к гробу прадедов теснит. // Придет, придет и
наше время, // И
наши внуки
в добрый час // Из мира вытеснят и нас!
Он мог бы чувства обнаружить, // А не щетиниться, как зверь; // Он должен был обезоружить // Младое сердце. «Но теперь // Уж поздно;
время улетело… // К тому ж — он мыслит —
в это дело // Вмешался старый дуэлист; // Он зол, он сплетник, он речист… // Конечно, быть должно презренье // Ценой его забавных слов, // Но шепот, хохотня глупцов…» // И вот общественное мненье! // Пружина чести,
наш кумир! // И вот на чем вертится мир!