Неточные совпадения
Не следует бояться логической противоположности этих признаков, ибо то, что ими выражается,
в своем
живом процессе гибче и пластичнее, нежели угловатые, неподвижные логические определения.
Жизнь святых, подвижников, пророков, основателей религий и
живые памятники религии: письменность, культ, обычай, словом, то, что можно назвать феноменологией религии, — вот что, наряду с личным опытом каждого, вернее вводит
в познание
в области религии, нежели отвлеченное о ней философствование.
И то, что загорелось
в душе впервые со дней Кавказа, все становилось властнее и ярче, а главное — определеннее: мне нужна была не «философская» идея Божества, а
живая вера
в Бога, во Христа и Церковь.
Вся история человечества, что касается религиозного его самосознания, превращается
в какую-то совершенно неразрешимую загадку или просто нелепость, если не признать, что она опирается на
живой религиозный опыт, т. е. если не принять, что все народы как-то видели и знали свои божества, знали о них не из одного «катехизиса».
Квакеры — разновидность протестантизма, основанная английским ремесленником Джорджем Фоксом (1624–1691); квакеры отрицают религиозные обряды, таинства, не признают церковной иерархии и духовенства.] и им подобными представителями сродных им антидогматических и анархических течений
в религии), что только реальное содержание наличного религиозного опыта или личного откровения составляет предмет веры, всякое же предание, письменное или устное, литургическое или обрядовое, как таковое, уже противоречит
живой вере.
Как связанная не с субстанциальностью, но модальностью человеческого существа, как плод первородного греха, нравственность вообще не представляет собой вершины, абсолютной грани, она преодолима, ибо святость, хотя
в себя и включает «делание заповедей», но сама находится уже «по ту сторону добра и зла»; также и дети, состояние которых, по слову Спасителя, является
живой нормой Царствия Божия [«Если не обратитесь и не будете как дети, не войдете
в Царство Небесное» (Мф. 18:3).], свободны от уз нравственности.
«Этот
живой и действующий моральный порядок есть сам Бог, мы не нуждаемся
в ином Боге и не можем иного постигнуть».
Зачинатель новой религии полагает свой личный религиозный опыт
в ее основу, затем этот последний обрастает созвучным соборным опытом ее последователей, каждый религиозно
живой человек приносит камешек за камешком для этого здания, коллективность перерождается
в кафоличность, переплавляется
в церковность, возникает религия, «вера».
Религиозный опыт каждого отдельного человека не дает ощутить всю полноту религии, однако обычно бывает достаточно
живого касания к религиозной реальности, которое дается верою,
в одном только месте, и тогда принимается, как постулат, как надежда, как путь, и все остальное содержание религии, все ее обетования.
Поэтому богослужение, культ есть
живая догматика, мифы и догматы
в действии,
в жизни.
В богослужебном ритуале, естественно возникающем
в каждой религии, символически переживается содержание мифа, догмат становится не формулой, но
живым религиозным символом.
Между
живым религиозным мифом-догматом и его догматом-формулой имеется поэтому заведомое несоответствие, подобное тому, какое существует между каталогом художественного хранилища и произведениями,
в нем перечисленными, или программой концерта и самим музыкальным исполнением.
Вооруженный «диалектическим методом»,
в котором якобы уловляется самая жизнь мышления, он превращает его
в своего рода логическую магию, все связывающую, полагающую, снимающую, преодолевающую, и мнит
в этой логической мистике, что ему доступно все прошлое, настоящее и будущее, природа
живая и мертвая.
«Бог, — говорит Платон
в «Тимее», — пожелавши возможно более уподобить мир прекраснейшему и вполне совершенному среди мыслимых предметов, устроил его как единое видимое
живое существо, содержащее все сродные ему по природе
живые существа
в себе самом «(Платон.
Мистическое самоуглубление, как и расширение научного или оккультного познания, само
в себе также не содержит ключа к религиозному постижению мира, — и оно нуждается
в религиозных аксиомах откровения, лишь чрез них
живым светом загораются его богатства.
При некотором внешнем сходстве христология Беме отличается от христианской, для которой ипостасность не есть «выводимый» момент
в Божестве, но его
живая сущность.
Абсолютное, не теряя абсолютности своей, полагает
в себе относительное как самостоятельное бытие — реальное,
живое начало.
Напротив, как непрестанно совершающееся творение Божие, как
живая риза Божества, мир незакономерен —
в смысле механического детерминизма.
Однако это промыслительство не следует понимать
в смысле механической предетерминированности, уничтожающей творчество и свободу и превращающей мир
в часовой механизм, а Божество
в своевольного и капризного тирана, создающего себе
живые игрушки.
София содержит
в себе
живой и реальный синтез времени,
в котором уже переходятся грани времени (хотя и не временности вообще).
И эта красота не предстанет, как нечто, находящееся
в чем-нибудь другом, хотя бы, напр.,
в каком-нибудь
живом существе, на земле или на небе, или
в каком-нибудь ином предмете, но как нечто такое, что, будучи однородным, существует всегда независимо само по себе и
в себе самом.
Софийность мира имеет для твари различную степень и глубину:
в высшем своем аспекте это — Церковь, Богоматерь, Небесный Иерусалим, Новое Небо и Новая Земля; во внешнем, периферическом действии
в космосе она есть универсальная связь мира, одновременно идеальная и реальная,
живое единство идеальности и реальности, мыслимосТи и бытия, которого ищет новейшая спекулятивная философия (Фихте, Шеллинг, Гегель, неокантианство).
Этим же
живым софийным единством мысли и бытия обосновывается человеческая телеология
в науке, технике, хозяйстве, равно как и возможность внешнего овладения миром, «мир, как хозяйство» [См. выше прим.43.].
Безусловная же антиидейность каких бы то ни было
живых существ не может быть вообще допущена без того, чтобы не признать за духом злобы способности не только извращать, портить, «клеветать» на мир, но
в известных пределах творить и свой антикосмос.
Сотворение земли лежит вне шести дней миротворения, есть его онтологический prius [См. прим. 22 к «Отделу первому».], и творческие акты отдельных дней предполагают своей основой первозданную землю:
в ней отделяется свет от тьмы, твердь от воды,
в ней создается земное уже небо,
в котором двигнутся светила и полетят птицы, на ней стекается земная вода, которая «произведет» пресмыкающихся, из нее образуется твердь или земная земля, которая произведет «душу
живую по роду ее, скотов и гадов и зверей земных» [Быт.
В материализме, именно
в той первоначальной его форме, которая носит название гилозоизма, неправильное философское выражение дается правильному чувствованию материи, как зачинающего и плодоносящего, окачествованного начала, материализм есть смутный лепет о софийной насыщенности земли, и этим
живым чувством земли («материи») он выгодно отличается от идеализма, для которого материя есть незаконнорожденное понятие о ничто, или трансцендентальная χώρα, или убыль бытия, бытийный минус.
Как растение, все хочет зацвести, чтобы
в цветении своем ощутить, познать свое софийное бытие, — и не содержит ли краса цветов некоей
живой символики софийности природы, и не есть ли плодоносящая их сила ее самосвидетельство?
Но Бог, открывающийся
в Софии, являет Себя
в триипостасности Своей как Творец, Бог-Отец, Логос и Дух Святый животворящий; животворением же дается и знание себя осуществленным
в своей идее, ее ощутившей как
живую, действующую силу космоса, победу
в хаосе.
Подобно тому как на высоте испытывается мучительное и головокружительное стремление вниз, так и все
живое испытывает соблазн метафизического самоубийства, стремление уйти из «распаленного круга бытия», и, однако, оно ни
в ком и никогда не может дойти до конца, т. е. до полного осуществления, ибо творческое «да будет», почиющее на каждой твари, неистребимо всеми силами мира.
Тварь поэтому не может с полной искренностью сказать себе: умри, ибо уже
в самом акте утверждения к небытию она осуществляет себя как бытие —
живое и жизнеутверждающееся начало.
2 είς την έξαμέρων, с. 4, 5:
в рус. пер. творения св. Василия, ч. I, стр.29, ел.: «Зло не
живая и воодушевленная сущность, но состояние души, противоположное добродетели и происходящее
в беспечных чрез отпадение от добра.
И создал Господь Бог человека из праха земного и вдунул
в лице его дыхание жизни; и стал человек душою
живою (2:7).
Нам неведомо, будет ли уделом какого-либо
живого существа этот ад
в его полноте, но его начатки мы находим
в своей собственной природе, и
в частности
в трагедии творчества.
Личный характер бытия, свою ипостасность, мы даже гипотетически не можем удалить из
живого сознания (и
в этом заключается лучшее опровержение «метафизики бессознательного», которая ипостасности хочет противопоставить ее же собственную глубину и основу).
В своем душевном всеорганизме человеческий дух обрел и опознал все
живое.
В связи с этим понятна не только любовь человека к
живой твари, столь непосредственная особенно у детей, но и вся символика зверей,
в которой их образами выражаются человеческие черты (напр., у прор.
В Еве же ему открылась
живая плоть всего мира, и он ощутил себя его органической частью [
В связи с браком стоит и питание, причащение плоти мира, также удостоверяющее плотскую чувственность человека.
Он есть
живое воспоминание о том состоянии
в жизни пола, когда прародители «беста нага и не стыдяхуся».
Как все животное, человек мог и должен был
в себе найти идеи или имена всех животных и тем познать себя как
живое средоточие животного мира, печальника всего
живого.
Язычество имеет
в себе
живые предчувствия о «святой плоти» и откровении Св.
Иегова открылся Моисею как вечно Сущий («Я семь, Который буду» [
В русском синодальном переводе: «Я есмь Сущий» (Исх. 13:14).]),
живой и ипостасный Бог.
В них сходились
живые нити всего верующего, праведного иудейства, как это и засвидетельствовано
в евангельских родословиях Спасителя.
Единый и универсальный всечеловек, собранное и потому соборное человечество, объемлющее
живых и мертвых, а также еще нерожденных, онтологически содержится
в новом Адаме, потому Церковь и есть истинное Человечество, как положительная сила.
Этот эволюционный монизм, хотя и начинает с учения о боговоплощении Иисуса, фактически упраздняет
живую веру
в распятого Бога.
При «воскресении первом», которое совершается параллельно с заключением связанного сатаны, очевидно, обнаружится особенно явное участие усопших
в делах
живых, водительство и помощь их на путях истории.
В Церкви все живы, она молится за умерших как за
живых, однако этим не уничтожается разделяющая их великая пропасть, о которой говорится
в притче о богатом и Лазаре.
И нельзя их любить
живой человеческой любовью, ибо изваянная Галатея
в мраморной красе своей все же лишена теплоты мускулов и крови, есть подделка.
Соответственно этому и священство, как
живой орган теургии, требует от его носителей верности, самоотдания и строгости
в служении, ибо
в теургическом акте,
в предстоянии пред Престолом, иерей мистически отделяется от всего человеческого
в себе, поднимается над ним, а потому и всегда удерживает на себе эту печать внемирности, отъединенности, жертвенной обреченности.
В частности, и Четвероевангелие, исторической оболочкой своей представляющее предмет ученой гиперкритики, есть Вечная Книга лишь для тех, кто изведал его живительную силу, припадая с открытым сердцем к источнику воды
живой.
Равным образом и те молитвенные песнопения,
в которых некогда отпечатлелась
живая индивидуальность их составителей, живут
в культе как безликие или сверхликие воздыхания, звучат настолько иератично, что почти сверхчеловечно.