Неточные совпадения
И прежде всего, что такое религия?
в чем
выражается своеобразие религиозного переживания?
в чем состоит качество религиозного вообще?
Не следует бояться логической противоположности этих признаков, ибо то, что ими
выражается,
в своем живом процессе гибче и пластичнее, нежели угловатые, неподвижные логические определения.
Теория Шлейермахера,
выражаясь современным философским языком, есть воинствующий психологизм, ибо «чувство» утверждается здесь
в его субъективно-психологическом значении, как сторона духа, по настойчиво повторяемому определению Шлейермахера (см. ниже), а вместе с тем здесь все время говорится о постижении Бога чувством, другими словами, ему приписывается значение гносеологическое, т. е. религиозной интуиции [Только эта двойственность и неясность учения Шлейермахера могла подать повод Франку истолковать «чувство» как религиозную интуицию, а не «сторону» психики (предисл. XXIX–XXX) и тем онтологизировать психологизмы Шлейермахера, а представителя субъективизма и имманентизма изобразить пик глашатая «религиозного реализма» (V).], а именно это-то смещение гносеологического и психологического и определяется теперь как психологизм.
В логике ассерторическим называется суждение,
в котором констатируется наличие или отсутствие у предмета того или иного признака, но не
выражается его непреложной логической необходимости.
Итак, следует прежде всего признать, что и мифу присуща вся та объективность или кафоличность, какая свойственна вообще «откровению»:
в нем, собственно, и
выражается содержание откровения, или, другими словами, откровение трансцендентного, высшего мира совершается непосредственно
в мифе, он есть те письмена, которыми этот мир начертывается
в имманентном сознании, его проекция
в образах.
Однако эта противоречивость становится совершенно естественной, если понять кантовское учение
в его надлежащем смысле — не как философему, но как миф или религиозное постижение, ибо
в противоречивом с точки зрения спекулятивной философии определении трансцендентно-имманентного, Ding an sich, именно и
выражается самое существо религиозного переживания.
Ибо понятиями, возникающими
в результате применения категории дискурсивного мышления,
в предположении пространственности и временности, здесь условно
выражаются сущности мира иного.
Таким образом устраняется кажущееся противоречие между личным характером религиозного опыта, устраняющим извне принудительно данную догматику (ибо догматика не геометрия), и объективной системой догматов,
в которой
выражается сверхличное (и как будто безличное), кафолическое, сознание церкви.
Проблематичность — такова природа всякого объекта философии; любовь
выражается здесь
в философском сомнении и рефлексии,
в вопросительном знаке, поставленном над данным понятием и превращающем его
в проблему.
Свобода философского творчества
выражается и
в том, что возможны различные философские системы на одну и ту же тему, возможны (и фактически существуют) разные системы христианской философии, и это нисколько не подрывает ее принципиального значения.
Но то было само единым, не имея никакого различия ни
в себе, ни с другим, ибо ничто не двигалось
в нем, никакая похоть (θυμός), никакое желание чего-либо иного не было по его восхождении (τω άναβεβηκοτι), так же, как никакое понятие, никакая мысль, вообще не он сам, если можно так
выразиться.
Общая мысль о непостижимости Божией
выражается и
в религиозной поэзии св. Григория.
«Юпитер есть все, что ты видишь», — будто бы говорил Эпикур; если понять это изречение достаточно глубоко, то
в нем
выразится существо всякого моноусианства или монизма, — материалистического, спиритуалистического, идеалистического, мистического.
В недрах своего духа сознает человек метафизические последствия этого (если можно так
выразиться) события
в Абсолютном, сотворения мира Богом,
в двойственности своей природы,
в своей абсолютно-относительности.
В этом смысле она женственна, восприемлюща, она есть «Вечная Женственность» [
В этом смысле (т. е. отнюдь не языческом) можно, пожалуй,
выразиться о ней, что она «богиня» — то таинственное существо, которое предки наши иногда изображали на иконах св.
Если можно так
выразиться, софийное время есть единый, сложный и слитный, хотя не сверхвременный, однако надвременный акт: это есть вечное время, можно было бы сказать, не боясь contradictio in adiecto [Противоречие
в определении (лат.).], на самом деле только кажущейся, поскольку вечность обозначает здесь лишь качество времени, его синтезированность [Не об этой ли «вечности» говорится
в Евангелии: «…и идут сии
в муку вечную, праведницы же
в живот вечный» (Мф. 25:46).].
Поэтому те, кто говорят, что мир есть повторение или удвоение Софии, сосчитывают
в качестве равнозначных, повторяющихся единиц то, что не может быть так сосчитываемо,
выражаясь вульгарно, складывают пуды с аршинами.
В тотемах, гербах и священных образах символически
выражается эта идеальная реальность рода: есть волк не только как совокупность волков, но и как волчиность, и лев как львиность, и агнец как агнчество; есть роза, цветущая
в Софии, и лилия Благовещения; есть злато, ладан и смирна, приличествующие для подношения Вифлеемскому Младенцу отнюдь не по произвольному избранию, но по внутренней природе своей.
Словом праздна, по мнению св. Григория Нисского,
выражается, что «не была еще
в действительности, имела же бытие
в одной только возможности, а словом безразлична — что качества еще не были отделены одно от другого и не могли быть познаваемы каждое
в особенности и само по себе, но все представлялось взору
в каком-то слитном и безраздельном качестве, не усматривалось
в подлежащем ни цвета, ни образа, ни объема, ни тяжести, ни количества, ни чего-либо иного ему подобного, отдельно
в себе самом взятого» (Творения св. Григория епископа Нисского, часть 1.
В этих словах
выражается пафос всего платонизма, а
в признаниях Алкиви-ада-Платона говорит здесь сама Психея, ощутившая эрос своего бытия: «когда я его слышу, сердце бьется у меня сильнее, чем у корибантов, и слезы льются от его слов; вижу, что со многими другими происходит то же.
«Ты победил, Галилеянин» —
в этом предсмертном вопле царственного поклонника неоплатонизма и язычества, Юлиана Отступника,
выразился приговор истории.
Всеобщая проницаемость тел может сочетаться с динамической их индивидуальностью
в качестве центров для разных воплощенных душ, причем она
выражается и
в нарочитой связанности их с определенными телесными единицами (клетками).
В определении степени порчи мира первородным грехом
выражается весьма важный оттенок мироощущения, который далеко не всегда и не вполне поддается отчетливой формулировке, но оказывает сильнейшее влияние на все мировоззрение.
Это настойчивое подчеркивание пассивной зеркальности, так сказать, идеальной воззрительности Софии заставляет видеть
в ней схему схем, или, если можно так
выразиться, трансцендентальную схему мира, не обладающую собственной жизнью, но имеющую идеалистически-программный характер.
То же можно сказать и о попытках философского дедуцирования троицы у Шеллинга, Вл. Соловьева и особенно у Гегеля, насколько здесь
выражается естественное самосознание духа
в логическом разрезе.
Не сродная ли мысль о софийной универсальности человеческого всеорганизма
выражается и
в темном фрагменте Эмпедокла:].
В связи с этим понятна не только любовь человека к живой твари, столь непосредственная особенно у детей, но и вся символика зверей,
в которой их образами
выражаются человеческие черты (напр., у прор.
Большая сложность его природы
выражается и
в большей дискурсивности, пропитанности временем бытия человека.
Эти слова показывают, что самое подобие, если можно так
выразиться, совершенствуется и из подобия превращается
в единство, — без сомнения, потому, что
в совершении или
в конце Бог есть все и во всем».
В религии и
выражается усилие человека прорваться через эту тьму к свету богопознания.
Первая задача исчерпывает собой положительное содержание «язычества» [Ап. Павел
в речи
в Афинском ареопаге, обращенной к язычникам, дает такую картину религиозного процесса: «От одной крови Бог произвел весь род человеческий для обитания по всему лицу земли, назначив предопределенные времена и пределы их обитания, дабы они искали Бога, не ощутят ли Его и не найдут ли, хотя Он далеко от каждого из нас: ибо мы Им живем и движемся, и существуем, как и некоторые из ваших стихотворцев говорили: мы Его и род» (Деян. ап. 17:26-8); сродная мысль
выражается им же: «Что можно знать о Боге, явно им (язычникам), ибо Бог явил им.
Аристотель (Synesius, Dion 48)
выразился так: «Имеющие принять посвящение не должны чему-либо учиться, но испытать на себе и быть приведенными
в такое настроение, конечно, насколько они окажутся для него восприимчивы».]; о значительности этих переживаний и священном ужасе, ими внушаемом, свидетельствует и суровая disciplina arcani [Дисциплина таинств (лат.).], облекавшая их непроницаемой тайной [Ср. рассказ у Павзания (Descr. Gr. X, 32, 23) о том, как непосвященный, случайно увидевший мистерии Изиды
в Титерее и рассказавший об этом, умер после рассказа; здесь же сходный рассказ и о случае, бывшем
в Египте.].
Язычество, как религия языков, несет на себе печать вавилонского столпотворения и смешения наречий,
в котором
выразилось внутреннее взаимоотчуждение
в духе человечества.
Дело Христово на земле
выразилось именно
в том, что Им была основана Церковь, заложено начало новой, благодатной жизни, духовно восстановляющей рай на земле.
В беспощадной правдивости самопознания своеобразно
выражается духовное достоинство христианина.
Каждый творческий акт стремится стать абсолютным не только по своему источнику, ибо
в нем ищет
выразиться невыразимое, трансцендентное всяким выявлениям ядро личности, — но и по своему устремлению: он хочет сотворить мир
в красоте, победить и убедить ею хаос, а спасает и убеждает — кусок мрамора (или иной объект искусства), и космоургические волны бессильно упадают
в атмосфере, тяжелой от испарений материи.
Здесь индивидуальное дерзание может
выразиться лишь
в готовности совершить таинство, но не
в самом совершении, при котором теург действует сверхлично, а потому и обезличенно.
И
в этом может
выразиться и положительная сторона ее «секуляризации».
Адские муки, составляющие оборотную сторону человеческой свободы, суть ее privillegium odiosum [Ненавистная привилегия (лат.).], и
в них
выражается уважение этой свободе, воздаваемое Богом.