Мотоцикл простучал двадцать верст, отделявших станцию от совхоза, в четверть часа (Рокк шел всю ночь,
то и дело прячась, в припадках смертного страха, в придорожную траву), и, когда солнце начало значительно припекать, на пригорке, под которым вилась речка Топь, глянул сахарный с колоннами дворец в зелени.
Неточные совпадения
Опять шторы взвились. Солнце теперь было налицо. Вот оно залило стены института
и косяком легло на торцах Герцена. Профессор смотрел в окно, соображая, где будет солнце
днем. Он
то отходил,
то приближался, легонько пританцовывая,
и наконец животом лег на подоконник.
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный глаз к окуляру, он впервые в жизни обратил внимание на
то, что в разноцветном завитке особенно ярко
и жирно выделялся один луч. Луч этот был ярко-красного цвета
и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем, с иголку, что ли.
И заминочка тотчас разрешилась. С этого времени луч поглотил
и Иванова. В
то время как Персиков, худея
и истощаясь, просиживал
дни и половину ночей за микроскопом, Иванов возился в сверкающем от ламп физическом кабинете, комбинируя линзы
и зеркала. Помогал ему механик.
Наутро город встал как громом пораженный, потому что история приняла размеры странные
и чудовищные. На Персональной улице к полудню осталось в живых только три курицы, в крайнем домике, где снимал квартиру уездный фининспектор, но
и те издохли к часу
дня. А к вечеру городок Стекловск гудел
и кипел, как улей,
и по нем катилось грозное слово «мор». Фамилия Дроздовой попала в местную газету «Красный боец» в статье под заголовком: «Неужели куриная чума?», а оттуда пронеслось в Москву.
Сюрпризы продолжались
и на следующий
день. Приехав на трамвае к институту, Персиков застал на крыльце неизвестного ему гражданина в модном зеленом котелке.
Тот внимательно оглядел Персикова, но не отнесся к нему ни с какими вопросами,
и поэтому Персиков его стерпел. Но в передней института, кроме растерянного Панкрата, навстречу Персикову поднялся второй котелок
и вежливо его приветствовал...
Был очень солнечный августовский
день. Он мешал профессору, поэтому шторы были опущены. Один гибкий на ножке рефлектор бросал пучок острого света на стеклянный стол, заваленный инструментами
и стеклами. Отвалив спинку винтящегося кресла, Персиков в изнеможении курил
и сквозь полосы дыма смотрел мертвыми от усталости, но довольными глазами в приоткрытую дверь камеры, где, чуть-чуть подогревая
и без
того душный
и нечистый воздух в кабинете, тихо лежал красный сноп луча.
На следующий
день вернулся со станции
тот же полугрузовичок
и выплюнул три ящика великолепной гладкой фанеры, кругом оклеенной ярлыками
и белыми по черному фону надписями...
Александр Семенович очень расстроился
и целый
день потратил на
то, чтобы созвониться с городом Грачевкой.
Оттуда обещали Александру Семеновичу прислать
дня через два ораторов на две
темы — международное положение
и вопрос о Доброкуре.
— Да,
дело замечательное, — ответил
тот, качая головой
и совершенно двусмысленным тоном.
Поэтому «Известия»
и вышли на другой
день, содержа, как обыкновенно, массу интересного материала, но без каких бы
то ни было намеков на грачевского страуса. Приват-доцент Иванов, аккуратно читающий «Известия», у себя в кабинете свернул лист «Известий», зевнув, молвил: «Ничего интересного» —
и стал надевать белый халат. Через некоторое время в кабинете у него загорелись горелки
и заквакали лягушки. В кабинете же профессора Персикова была кутерьма. Испуганный Панкрат стоял
и держал руки по швам.
Листы сыпались
и шуршали у всех в руках,
и у газетчиков к одиннадцати часам
дня не хватило номеров, несмотря на
то что «Известия» выходили в этом месяце тиражом в полтора миллиона экземпляров.
Между тем Аркадий Павлыч расспрашивал старосту об урожае, посеве и других хозяйственных предметах. Староста отвечал удовлетворительно, но как-то вяло и неловко, словно замороженными пальцами кафтан застегивал. Он стоял у дверей и
то и дело сторожился и оглядывался, давая дорогу проворному камердинеру. Из-за его могущественных плеч удалось мне увидеть, как бурмистрова жена в сенях втихомолку колотила какую-то другую бабу. Вдруг застучала телега и остановилась перед крыльцом: вошел бурмистр.
Неточные совпадения
Мои богини! что вы? где вы? // Внемлите мой печальный глас: // Всё
те же ль вы? другие ль
девы, // Сменив, не заменили вас? // Услышу ль вновь я ваши хоры? // Узрю ли русской Терпсихоры // Душой исполненный полет? // Иль взор унылый не найдет // Знакомых лиц на сцене скучной, //
И, устремив на чуждый свет // Разочарованный лорнет, // Веселья зритель равнодушный, // Безмолвно буду я зевать //
И о былом воспоминать?
То был приятный, благородный, // Короткий вызов, иль картель: // Учтиво, с ясностью холодной // Звал друга Ленский на дуэль. // Онегин с первого движенья, // К послу такого порученья // Оборотясь, без лишних слов // Сказал, что он всегда готов. // Зарецкий встал без объяснений; // Остаться доле не хотел, // Имея дома много
дел, //
И тотчас вышел; но Евгений // Наедине с своей душой // Был недоволен сам собой.
У ночи много звезд прелестных, // Красавиц много на Москве. // Но ярче всех подруг небесных // Луна в воздушной синеве. // Но
та, которую не смею // Тревожить лирою моею, // Как величавая луна, // Средь жен
и дев блестит одна. // С какою гордостью небесной // Земли касается она! // Как негой грудь ее полна! // Как томен взор ее чудесный!.. // Но полно, полно; перестань: // Ты заплатил безумству дань.
Он в
том покое поселился, // Где деревенский старожил // Лет сорок с ключницей бранился, // В окно смотрел
и мух давил. // Всё было просто: пол дубовый, // Два шкафа, стол, диван пуховый, // Нигде ни пятнышка чернил. // Онегин шкафы отворил; // В одном нашел тетрадь расхода, // В другом наливок целый строй, // Кувшины с яблочной водой //
И календарь осьмого года: // Старик, имея много
дел, // В иные книги не глядел.
Стихи на случай сохранились; // Я их имею; вот они: // «Куда, куда вы удалились, // Весны моей златые
дни? // Что
день грядущий мне готовит? // Его мой взор напрасно ловит, // В глубокой мгле таится он. // Нет нужды; прав судьбы закон. // Паду ли я, стрелой пронзенный, // Иль мимо пролетит она, // Всё благо: бдения
и сна // Приходит час определенный; // Благословен
и день забот, // Благословен
и тьмы приход!