Неточные совпадения
Было полное белое утро
с золотой полосой, перерезавшей кремовое крыльцо института, когда профессор покинул микроскоп и подошел на онемевших ногах к окну.
Он дрожащими пальцами нажал кнопку, и черные глухие шторы закрыли утро, и в кабинете ожила мудрая ученая ночь. Желтый и вдохновенный Персиков растопырил ноги и заговорил, уставившись в паркет слезящимися
глазами...
Полусвет был в коридорах института. Профессор добрался до комнаты Панкрата и долго и безуспешно стучал в нее. Наконец за дверью послышалось урчанье как бы цепного пса, харканье и мычанье, и Панкрат в полосатых подштанниках,
с завязками на щиколотках предстал в светлом пятне.
Глаза его дико уставились на ученого,
он еще легонько подвывал со сна.
Дело было вот в чем. Когда профессор приблизил свой гениальный
глаз к окуляру,
он впервые в жизни обратил внимание на то, что в разноцветном завитке особенно ярко и жирно выделялся один луч. Луч этот был ярко-красного цвета и из завитка выпадал, как маленькое острие, ну, скажем,
с иголку, что ли.
Ломая и опрокидывая все законы, известные Персикову, как свои пять пальцев,
они почковались на
его глазах с молниеносной быстротой.
Из-за спины Панкрата тотчас вынырнул молодой человек
с гладковыбритым маслянистым лицом. Поражали вечно поднятые, словно у китайца, брови и под
ними ни секунды не глядящие в
глаза собеседнику агатовые глазки. Одет был молодой человек совершенно безукоризненно и модно. В узкий и длинный до колен пиджак, широчайшие штаны колоколом и неестественной ширины лакированные ботинки
с носами, похожими на копыта. В руках молодой человек держал трость, шляпу
с острым верхом и блокнот.
Ошеломленный Персиков развернул газету и прижался к фонарному столбу. На второй странице в левом углу в смазанной рамке глянул на
него лысый,
с безумными и незрячими
глазами и
с повисшею нижнею челюстью человек, плод художественного творчества Альфреда Бронского. «В. И. Персиков, открывший загадочный красный луч», — гласила подпись под рисунком. Ниже, под заголовком «Мировая загадка», начиналась статья словами...
— Никаких у меня детишек нету, сукины дети, — заорал Персиков и вдруг попал в фокус черного аппарата, застрелившего
его в профиль,
с открытым ртом и яростными
глазами.
И вот семнадцатая по счету
с утра брамапутра, любимая хохлатка, ходила по двору, и ее рвало. «Эр…pp… урл…урл го-го-го», — выделывала хохлатка и закатывала грустные
глаза на солнце так, как будто видела
его в последний раз. Перед носом курицы на корточках плясал член артели Матрешка
с чашкой воды.
— Чем могу служить? — спросил Персиков таким тоном, что шефа несколько передернуло. Персиков пересадил очки
с переносицы на лоб, затем обратно и разглядел визитера. Тот весь светился лаком и драгоценными камнями, и в правом
глазу у
него сидел монокль. «Какая гнусная рожа», — почему-то подумал Персиков.
— Владимир Ипатьич! — прокричал голос в открытое окно кабинета
с улицы Герцена. Голосу повезло: Персиков слишком переутомился за последние дни. В этот момент
он как раз отдыхал, вяло и расслабленно смотрел
глазами в красных кольцах и курил в кресле.
Он больше не мог. И поэтому даже
с некоторым любопытством
он выглянул в окно и увидал на тротуаре Альфреда Бронского. Профессор сразу узнал титулованного обладателя карточки по остроконечной шляпе и блокноту. Бронский нежно и почтительно поклонился окну.
— Что такое? — спросил Персиков и даже поднялся
с места. Теперь искры запрыгали в
глазах у Бронского.
Он подчеркнул острым лакированным пальцем невероятнейшей величины заголовок через всю страницу газеты «Куриный мор в республике».
И наступила ночь. Панкрат выбежал из кабинета почему-то на цыпочках, прибежал в свою каморку, разрыл тряпье в углу, вытащил из-под
него початую бутылку русской горькой и разом выхлюпнул около чайного стакана. Закусил хлебом
с солью, и
глаза его несколько повеселели.
В ночной редакции газеты «Известия» ярко горели шары и толстый выпускающий редактор на свинцовом столе верстал вторую полосу
с телеграммами «По Союзу Республик». Одна гранка попалась
ему на
глаза,
он всмотрелся в нее через пенсне и захохотал, созвал вокруг себя корректоров из корректорской и метранпажа и всем показал эту гранку. На узенькой полоске сырой бумаги было напечатано...
Он, совершенно бешеный,
с красными
глазами, метался, не зная, что делать, и посылал всех к чертовой матери.
Иванов совершенно ошалел.
Он в ужасе уставился на вскрытые ящики, потом на лист, затем
глаза его почти выпрыгнули
с лица.
Заметалась, завизжала Марья Степановна, бросилась к профессору, хватая
его за руки и крича: «Убегайте, Владимир Ипатьич, убегайте!» Тот поднялся
с винтящегося стула, выпрямился и, сложив палец крючочком, ответил, причем
его глаза на миг приобрели прежний остренький блеск, напомнивший прежнего вдохновенного Персикова.
Отчего по ночам, не надеясь на Захара и Анисью, она просиживала у его постели, не спуская
с него глаз, до ранней обедни, а потом, накинув салоп и написав крупными буквами на бумажке: «Илья», бежала в церковь, подавала бумажку в алтарь, помянуть за здравие, потом отходила в угол, бросалась на колени и долго лежала, припав головой к полу, потом поспешно шла на рынок и с боязнью возвращалась домой, взглядывала в дверь и шепотом спрашивала у Анисьи:
Неточные совпадения
Одессу звучными стихами // Наш друг Туманский описал, // Но
он пристрастными
глазами // В то время на нее взирал. // Приехав,
он прямым поэтом // Пошел бродить
с своим лорнетом // Один над морем — и потом // Очаровательным пером // Сады одесские прославил. // Всё хорошо, но дело в том, // Что степь нагая там кругом; // Кой-где недавный труд заставил // Младые ветви в знойный день // Давать насильственную тень.
Хранили многие страницы // Отметку резкую ногтей; //
Глаза внимательной девицы // Устремлены на
них живей. // Татьяна видит
с трепетаньем, // Какою мыслью, замечаньем // Бывал Онегин поражен, // В чем молча соглашался
он. // На
их полях она встречает // Черты
его карандаша. // Везде Онегина душа // Себя невольно выражает // То кратким словом, то крестом, // То вопросительным крючком.
И что ж?
Глаза его читали, // Но мысли были далеко; // Мечты, желания, печали // Теснились в душу глубоко. //
Он меж печатными строками // Читал духовными
глазами // Другие строки. В них-то
он // Был совершенно углублен. // То были тайные преданья // Сердечной, темной старины, // Ни
с чем не связанные сны, // Угрозы, толки, предсказанья, // Иль длинной сказки вздор живой, // Иль письма девы молодой.
Однообразный и безумный, // Как вихорь жизни молодой, // Кружится вальса вихорь шумный; // Чета мелькает за четой. // К минуте мщенья приближаясь, // Онегин, втайне усмехаясь, // Подходит к Ольге. Быстро
с ней // Вертится около гостей, // Потом на стул ее сажает, // Заводит речь о том, о сем; // Спустя минуты две потом // Вновь
с нею вальс
он продолжает; // Все в изумленье. Ленский сам // Не верит собственным
глазам.
Расспросивши подробно будочника, куда можно пройти ближе, если понадобится, к собору, к присутственным местам, к губернатору,
он отправился взглянуть на реку, протекавшую посредине города, дорогою оторвал прибитую к столбу афишу,
с тем чтобы, пришедши домой, прочитать ее хорошенько, посмотрел пристально на проходившую по деревянному тротуару даму недурной наружности, за которой следовал мальчик в военной ливрее,
с узелком в руке, и, еще раз окинувши все
глазами, как бы
с тем, чтобы хорошо припомнить положение места, отправился домой прямо в свой нумер, поддерживаемый слегка на лестнице трактирным слугою.