Неточные совпадения
Его точно тянуло в Кремль. Он поднялся через Никольские ворота, заметил,
что внутри их немного поправили штукатурку, взял вдоль арсенала, начал считать пушки и остановился перед медной доской за стеклом, где по-французски говорится, когда все эти пушки взяты у великой армии.
Вдруг его кольнуло. Он даже покраснел. Неужели Москва так засосала и его? От дворца шло семейство, то самое,
что завтракало в «Славянском базаре». Дети раскисли. Отец кричал, весь красный, обращаясь к жене...
Анна Серафимовна знала наперед, как он будет себя вести: сначала посидит молча, будет жадно «хлебать» щи и громко жевать сухую еду, а там
вдруг что-нибудь скажет насчет политики или биржи и начнет кричать сильнее,
чем Любаша, точно его кто больно сечет по голому телу; прокричавшись, замолчит и впадет в тупую угрюмость.
«Целовальник, подносчик, фальшивый мужичонка», — называл его про себя Евлампий Григорьевич и радовался несказанно, когда
вдруг все заговорили,
что Краснопёрый вылетел в трубу с дефицитом в два миллиона.
Этого не ожидал Нетов даже и от Краснопёрого. Сам он — заведомо подстрекатель пасквиля и
вдруг издевается как ни в
чем не бывало!..
Она не сомкнула глаз до рассвета — думы не позволяли. Не легко убеждаться окончательно,
что она не может продолжать так жить, — под одной крышей с своим Евлампием Григорьевичем… Еще недавно могла, а теперь не может. Свыше ее сил! Тянула она его, тянула в гору, и
вдруг — тошно!
Его испугало и раздосадовало то,
что час перед тем с ним
вдруг ни с того ни с сего сделался обморок.
В зале, разноцветной мраморной палате с нишами, в два света, с арками и украшениями в венецианском стиле, Евлампий Григорьевич
вдруг остановился. Он совсем ведь забыл,
что ему сказала Марья Орестовна насчет ее денежных средств. Как же это могло случиться? Вылетело из головы! Надо же сделать смету… Какой капитал и в каких бумагах?
Нытье брата открыло
вдруг глаза Марье Орестовне на то,
что ее ожидает за границей.
Она замолчала. Ей
вдруг стало очень стыдно и даже немного страшно.
Что за выходка? Зачем она пригласила его? Это видели. Да если бы никто и не видал — все равно. Будь он другой человек, старичок Кливкин — ее вечный ухаживатель, даже кто-нибудь из самых противных адъютантов Виктора Мироныча… А то Палтусов!
Что-то жгучее
вдруг защемило у ней в груди и потом сладко разлилось по всему телу.
Лицо у ней стало злое, глаза потемнели. Она их отводила в сторону; но нет-нет, да и обдаст ими Тасю. Той сделалось
вдруг тяжело. Эта дарвинистка принесла с собой какое-то напряжение, что-то грубое и бесцеремонное. На лице так и было написано,
что она никому спуску не даст и на все человечество смотрит, как на скотов.
Лицо Рубцова
вдруг просветлело. Что-то заиграло у него в голове.
"Да он помутился, — подумала она, и ей жаль стало
вдруг. — Не от любви ли к ней? Кто его знает! Просто оттого,
что без указки остался и не совладал с своей душонкой".
Эти слова не удивили ее. Такой человек и должен этак говорить и чувствовать. Ей сделалось
вдруг легко. Она верила,
что его оправдают. Украсть он не может. Просто захотел выдержать характер и выдержит.
Вдруг ей стало так весело,
что даже дух захватило. Свобода! Когда же она и была нужнее, как не теперь?
Вдруг у него заныло под ложечкой. Он опять голоден… И вспомнил он сейчас же,
что сегодня надо ехать в"Московский".
Соня села, чуть не дрожа от страху, и робко взглянула на обеих дам. Видно было, что она и сама не понимала, как могла она сесть с ними рядом. Сообразив это, она до того испугалась,
что вдруг опять встала и в совершенном смущении обратилась к Раскольникову.
Он выбивался из сил, плакал, как ребенок, о том,
что вдруг побледнели радужные краски его жизни, о том, что Ольга будет жертвой. Вся любовь его была преступление, пятно на совести.
Неточные совпадения
Но ей нельзя. Нельзя? Но
что же? // Да Ольга слово уж дала // Онегину. О Боже, Боже! //
Что слышит он? Она могла… // Возможно ль? Чуть лишь из пеленок, // Кокетка, ветреный ребенок! // Уж хитрость ведает она, // Уж изменять научена! // Не в силах Ленский снесть удара; // Проказы женские кляня, // Выходит, требует коня // И скачет. Пистолетов пара, // Две пули — больше ничего — //
Вдруг разрешат судьбу его.
Как на досадную разлуку, // Татьяна ропщет на ручей; // Не видит никого, кто руку // С той стороны подал бы ей; // Но
вдруг сугроб зашевелился, // И кто ж из-под него явился? // Большой, взъерошенный медведь; // Татьяна ах! а он реветь, // И лапу с острыми когтями // Ей протянул; она скрепясь // Дрожащей ручкой оперлась // И боязливыми шагами // Перебралась через ручей; // Пошла — и
что ж? медведь за ней!
Вдруг получил он в самом деле // От управителя доклад, //
Что дядя при смерти в постеле // И с ним проститься был бы рад. // Прочтя печальное посланье, // Евгений тотчас на свиданье // Стремглав по почте поскакал // И уж заранее зевал, // Приготовляясь, денег ради, // На вздохи, скуку и обман // (И тем я начал мой роман); // Но, прилетев в деревню дяди, // Его нашел уж на столе, // Как дань, готовую земле.
Татьяна верила преданьям // Простонародной старины, // И снам, и карточным гаданьям, // И предсказаниям луны. // Ее тревожили приметы; // Таинственно ей все предметы // Провозглашали что-нибудь, // Предчувствия теснили грудь. // Жеманный кот, на печке сидя, // Мурлыча, лапкой рыльце мыл: // То несомненный знак ей был, //
Что едут гости.
Вдруг увидя // Младой двурогий лик луны // На небе с левой стороны,
Сидят они двое за чаем, ни о
чем не думая,
вдруг отворяются двери — и ввалилось сонмище.