Неточные совпадения
— Эка! Промысловое свидетельство! Табачную лавочку! Пустое дело. А
ведь они у нас глупят
так, что нет никакой возможности. Я и ездить нынче перестал; кричали в те поры: не надо нам бар, не надо ученых, давай простецов. Сами речи умеем говорить… Вот и договорились!
Слюнки полились у Ивана Алексеича. Он позавтракал, ел сейчас сладкое, но аппетит поддался раздраженью. Гадость
ведь в сущности это крошево на бумаге. А вкусно смотреть. За вишневым квасом пошли кусочки мозгов. За мозгами съедены были два куска арбуза, сахаристого, с мелкими, рыхло сидевшими зернами, который
так и таял под нёбом все еще разгоряченного рта.
— Ха-ха!.. Виктор! Ma femme ne sait pas!.. [Твоя жена не знает!.. (фр.).] Вы не знаете, мы
так Ифкина прозвали… Фифка!
Ведь хорошо? А?! Что скажете?
Глаза Анны Серафимовны блеснули и прикрылись веками. Еще раз кусок сегодняшнего разговора с Палтусовым припомнился ей. Он назвал ее «соломенной вдовой». И она сама это подтвердила. У ней это сорвалось с языка, а теперь как будто и стыдно.
Ведь разве не правда? Только не следовало этого говорить молодому мужчине с глазу на глаз, да еще
такому, как Палтусов. Он не должен знать «тайны ее алькова». Эту фразу она где-то недавно прочла. И Ермил Фомич когда разойдется, то этаким точно языком говорит.
Коляска поднималась и опускалась. Горели сначала керосиновые фонари, потом пошел газ, переехали один мост, опять дорога пошла наизволок, городом, Кремлем — добрых полчаса на хороших рысях. Дом тетки уходил от нее и после разговора с Рубцовым обособился, выступал во всей своей характерности. Неужели и она живет
так же? Чувство капитала, москательный товар, сукно:
ведь не все ли едино?
— Да, чтобы верно было… и день и час… Коли может,
так вечером. Тут
ведь история-то короткая. Читать мы завещание не станем.
— Изволили видеть, дяденька? — начал в тот же тон Нетов. — И к чему же это исподтишка?.. И сейчас «славянолюбцы» и все
такое… А сам он разве не в
таких же мыслях был?.. Везде кричал и застольные речи произносил…
Ведь это, дяденька, как же назвать? Честный человек пойдет ли на
такое дело?
— Выдохлись они теперь, болтают все на старые лады. Уж коли брать,
так купца. Этот хоть умничать не станет и счет знает… А кого взять?.. Может ли он понять мою душу? Раскусит ли он — лавочник и выжига, — что диктовало, какое чувство… вот хоть бы этот самый седьмой пункт?.. Вы не знаете этого народа?..
Ведь это бездонная прорва всякого скудоумия и пошлости!..
Как ни бодрись, как ни ставь себя на пьедестал, но
ведь нельзя же выносить
таких мерзостей! А разве за нее он способен отплатить? Да он первый струсит. Дела не начнет с редакцией. А если бы начал,
так еще хуже осрамится!.. Стреляться, что ли, станет? Ха, ха! Евлампий-то Григорьевич? Да она ничего
такого и не хочет: ни истории, ни суда, ни дуэли. Вон отсюда, чтобы ничего не напоминало ей об этом «сидельце» с мелкой душонкой, нищенской, тщеславной, бессильной даже на зло!
И тут ей представились фигура и лицо мужа — с приторной улыбочкой, глухо-хмурыми бровями и бородкой молодца из Ножовой линии, с его «изволите видеть» и «сделайте ваше одолжение», с его влюбленным лакейством. Он влюблен! Он питает затаенную страсть!.. Он смеет!.. Проявлять эту страсть она ему никогда не позволяла. Но
ведь он все-таки муж… И было время в первые годы, когда они еще не жили в разных концах дома!..
Тася поймала себя на этой мысли — и вспыхнула. Кому она желала смерти? Родной матери! Ужели она дошла до
такого бездушия? Бездушие ли это? Доктор не скрывает, что ноги совсем отнимутся, а там рука, язык…
ведь это ужасно!.. Не лучше ли сразу!.. Жизнь уходит везде — и в спальне матери и в комнате старух. И отец доедает последние крохи… И братья… Оба «мертвецы»!..
Она давно зовет их
так. Сегодня она попробует… Но
ведь спасти никто не может все семейство? Дело идет о куске, о том, чтобы дотянуть… Дотянуть!..
— Ты не можешь
так говорить. Ника. Наконец, я прямо тебе скажу: тебе
ведь все равно. Ты нас не жалеешь… Сделай раз в жизни хорошее дело…
Ивана Алексеевича схватила за сердце мысль, что
ведь он, Пирожков, мог бы избавить ее от
такой рискованной попытки… Зачем ему искать лучшей девушки? Кончит
ведь женитьбой? В том-то и беда, что он не искал… А там, дома, разве ее ждет что-нибудь светлое или просто толковое, осмысленное?.. Генерал с его потешной фанаберией и «прожектами», брат шулер и содержанец, колченогая и глупая мать. Еще два-три года, и пойдет в бонны или… попадет на сцену; но уже не на этакую, а на ту, где собой торгуют…
Не о Василисе Мелентьевой шел спор между молодыми людьми. Они нравились друг другу. Это было сразу видно. Тася прислушивалась к звукам их голосов. Вот если бы она
так же на сцене говорила, вышло бы и правдиво, и весело… Больше ничего
ведь и не нужно… А как трудно все это выполнить!..
Она смотрела на Палтусова. В гостиной было уже темновато. Его лицо никогда ей особенно не нравилось. И в сердце его она не верила. Сейчас она говорила ему «милый Андрюша».
Ведь это нехорошо! Нужен он ей,
так она и ласкает его словами.
— Ну да, я очень рад.
Такое время. Не хозяйством же заниматься! Здесь только бороде и почет. Ты пойдешь… у тебя есть нюх. Но нельзя же все для себя. Молодежь должна и нашего брата старика поддержать… Сыновья мои для себя живут… От Ники всегда какое-нибудь внимание, хоть в малости. А уж Петька… Mon cher, je suis un père… [Дорогой мой,
ведь я отец… (фр.).]
— Известный богач, скряга, чудодей, старый холостяк. Одних уставных грамот до пятидесяти писал. И ни одной деревни не заложено. Есть же
такие аспиды! К нам он давно не ездит. Ты знаешь… в каком мы теперь аллюре… Да он и никуда не ездит… В аглицкий клуб раз в месяц… Видишь ли… Моя старшая дочь…
ведь ты ее помнишь, Ляля?
— Дай досказать, братец, — уже раздраженно перебил генерал и прислонился к спинке дивана. —
Ведь у него деньжищев одних полмиллиона, страсть вещей, картин, камней, хрусталю… Ограбить давно бы следовало. Жене моей он приводится
ведь дядей. Наследников у него нет. А если есть, то в
таком же колене!..
Из другой комнаты раздавались голоса, мужские и женский… Тася раза два схватывала голос Грушевой, знакомый ей по сцене.
Ведь она уж не молода, а все еще на первом плане, переходит на другое, более пожилое амплуа… и
так же талантлива. Про нее все говорят, интересуются ею, встречают и провожают рукоплесканиями, когда она читает на каком-нибудь вечере с благотворительной целью… Это особа. Сколько барынь желали бы играть
такую роль… завидно!..
— Послушайте… ах, забыла… имя у вас мудреное.
Так вот что, барышня… вы у меня побудьте… Владимир Антоныч нам пьеску новую прочтет… Вы прослушайте…
Ведь ей можно? — обратилась Грушева в сторону автора.
Ведь множество здесь всяких мужчин, а никто не смотрит
так порядочно и значительно, как он.
Палтусов предложил ей руку. Она еще в первый раз шла с ним под руку в
таком многолюдстве, пред всей"порядочной"Москвой. Хорошо ли она делает? Знакомых пока не попадалось. Но
ведь ее многие знают в лицо. Идти с ним ловко: они одного роста. С Виктором Миронычем она терпеть не могла ходить и в первый и во второй год замужества, а потом он и сам никуда с ней не показывался…
И Анна Серафимовна никогда не сознавала
так резко разницу между собой и Палтусовым. Как ни возьми, все-таки он барин. Вот титулованная барышня небось привлекает его. Понятно. А что бы мешало ей самой привлечь к себе
такого мужчину?
Ведь она ни разу не говорила с ним задушевно. Он, быть может, этого и ждет. Разговор их во время кадрили не клеился. В шене [Фигура в танцах (от фр.: chaîne — цепь).], после шестой фигуры, Анна Серафимовна не захотела участвовать. Палтусов повел ее в дамский буфет.
И ему было неловко. Приглашение Анны Серафимовны походило на вызов. В ней заговорило женское чувство, очень близкое к ревности. Ни за что он не воспользуется им. Конечно, другой на его месте сейчас же бы начал действовать… Взял бы за руку, подсел бы близко-близко и заговорил на нетрудную тему.
Ведь она
такая красивая — эта Анна Серафимовна, по-своему не хуже той девицы… Не виновата она, что у ней нет чего-то высшего, того, что французы называют"fion" [лоск (фр.).].
— Ах, вы все шутите… Что же, страсть может
так налететь на человека… а то
ведь… это все равно что… украсть.
— Вот видите… Только мне бы не надо было
так говорить.
Ведь Палтусов, — она понизила голос, — поддерживал меня…
— Как общественный симптом, — продолжал он, — это меня нисколько не удивляет.
Так и следует быть среди той нравственной анархии, в какой мы живем… Господин Палтусов вовсе не испорченнее других… Вы, вероятно, и сами это знаете… У него есть даже много… разных points d'honneur… [достоинств… (фр.).] Он
ведь бывший военный?
— Как вам угодно, Иван Алексеевич,
так и принимайте то, что я вам сейчас сказал… Я вас беспокоить не стану… Будет вашей милости угодно, — он весело улыбнулся, — зайдете иногда за справочкой… А этому квакеру, — вот какие нынче адвокаты завелись, — я сам напишу, что в услугах его не нуждаюсь… Возьму какого-нибудь замухрышку…
Ведь это я на первых порах только волновался… В законе не тверд… А теперь мне и не нужно уголовной защиты.
Опять почувствовал себя Иван Алексеевич университетским. Съел он скромный рублевый обед в"Эрмитаже", вина не пил, удовольствовался пивом. Машина играла, а у него в ушах все еще слышались прения физической аудитории. Ничто не дает
такого чувства, как диспут, и здесь, в Москве, особенно. Вот сегодня вечером он по крайней мере очутится в воздухе идей, расшевелит свой мозг, вспомнит как следует, что и он
ведь магистрант.
Ужас овладел Иваном Алексеевичем.
Ведь и он, если поживет еще в этой Москве, очутится на иждивении вот у
такого любителя тонных турманов и партесного пения.
—
Такое время, mon cher monsieur,
такое время. La noblesse s'en va… [Дворянство уходит… (фр.).] Посмотрите вот, какие туалеты… все
ведь это купчихи… Куда бы она делась?.. А он — директор фабрики. Немного мужиковат, но умный… В Америке был… Что делать… Нам надо потише.
Неточные совпадения
— А ей-богу,
так!
Ведь у меня что год, то бегают. Народ-то больно прожорлив, от праздности завел привычку трескать, а у меня есть и самому нечего… А уж я бы за них что ни дай взял бы.
Так посоветуйте вашему приятелю-то: отыщись
ведь только десяток,
так вот уж у него славная деньга.
Ведь ревизская душа стóит в пятистах рублях.
— Но позвольте, — сказал наконец Чичиков, изумленный
таким обильным наводнением речей, которым, казалось, и конца не было, — зачем вы исчисляете все их качества,
ведь в них толку теперь нет никакого,
ведь это всё народ мертвый. Мертвым телом хоть забор подпирай, говорит пословица.
«Конечно, — говорили иные, — это
так, против этого и спору нет: земли в южных губерниях, точно, хороши и плодородны; но каково будет крестьянам Чичикова без воды? реки
ведь нет никакой».
— Ради самого Христа! помилуй, Андрей Иванович, что это ты делаешь! Оставлять
так выгодно начатый карьер из-за того только, что попался начальник не того… Что ж это?
Ведь если на это глядеть, тогда и в службе никто бы не остался. Образумься, образумься. Еще есть время! Отринь гордость и самолюбье, поезжай и объяснись с ним!
—
Ведь вот не сыщешь, а у меня был славный ликерчик, если только не выпили! народ
такие воры! А вот разве не это ли он? — Чичиков увидел в руках его графинчик, который был весь в пыли, как в фуфайке. — Еще покойница делала, — продолжал Плюшкин, — мошенница ключница совсем было его забросила и даже не закупорила, каналья! Козявки и всякая дрянь было напичкались туда, но я весь сор-то повынул, и теперь вот чистенькая; я вам налью рюмочку.