Неточные совпадения
— Мы этим не промышляем. Вот и биржа…
Смотришь на такого русского молодца,
как вы, и озор берет. Что ни маклер — немчура. От папеньки досталось. А немцы,
как собаки, везде снюхаются!..
Пока вписывали ему сумму и переводили деньги из одной кассы в другую, Палтусов, облокотившись о дубовый выступ кассы,
смотрел на то,
как считали пачки ассигнаций в стороне, за небольшим желтым столом, усеянным листками розовых и белых бланок.
Все
смотрело и сегодня,
как тому быть следовало.
— Да зачем я ему? — спросил Осетров ласково-пренебрежительно и так
посмотрел на Палтусова,
как бы хотел сказать ему: «Да вы разве не знаете вашего милейшего Сергея Степановича?»
Палтусов и это понял. Ему надо было сейчас же поставить себя на равную ногу с Осетровым, доложить ему, что они люди одного сорта, «из интеллигенции», и должны хорошо понимать друг друга. Этот делец из университетских
смотрел докой — не чета Калакуцкому. Таким человеком следовало заручиться, хотя бы только
как добрым знакомым.
Старик подошел к ручке. Она отдернула. Глаза его
смотрели умиленно. Максим Трифонович искренне любил ее и тайно любовался ею
как женщиной, давно прозвал ее «королевой» и удивлялся ее деловым способностям.
— Еду по Варварке, — мягко заговорил он, снимая шляпу и низко наклонив голову,
как он делал только перед немногими женщинами. —
Смотрю, ваша коляска. Спрашиваю. Анна Серафимовна одна в амбаре, а Виктора Мироновича нет… Вы заняты? Не мешаю?..
Она поклонилась ему и
смотрела через стекло,
как он вышел под свод рядов, повернул вправо, спустился с мостков и сел на пролетку.
Ей хотелось теперь еще сильнее, чтобы он не
смотрел на нее только
как на купчиху-скопидомку.
Евлампий Григорьевич попал на свою зарубку… Что она такое была?.. Родители проторговались!.. Родня голая; быть бы ей за каким-нибудь лавочником или в учительницы идти, в народную школу, благо она в университете экзамен выдержала… В этом-то вся и сила!.. Еще при других он употребляет ученые слова, а
как при ней скажет хоть, например, слово «цивилизация», она на него
посмотрит искоса, он и очутится на сковороде…
— Ты достаточно у Лещова-то в обученье побывал. Пора бы и самому на ноги встать. Не все на помочах. Ты, брат, я на тебя
посмотрю, двойственный какой-то человек… Честь любишь, а смелости у тебя нет… И не глуп, не дурак-парень… нельзя сказать; а все это —
как нынче господа сочинители в газетах пишут — между двумя стульями садишься… Так-то…
— Ах, monsieur Нетов… я далека от всего этого… я ничего не знаю… мой муж никогда меня не посвящал в дела… Никогда… Он
смотрит на меня,
как на дурочку… И вот теперь поймите мое положение… в такие минуты… я
как в лесу… Волю свою он не передает мне на словах! О нет!.. Я недостойна… Я не ропщу… вы понимаете, Евлампий Григорьевич…
какая будет воля моего мужа — я не знаю… Но выбор исполнителей… так важен… ваше участие…
Голубые глаза
смотрели на больного,
как баловники глядят на детей.
Он
смотрел на себя
как на «пионера», на одного из предприимчивых выходцев, отправляющихся в Калифорнию или на американский «Дальний Запад».
С отцом Тася говорила свободно; но больше
смотрела на себя
как на наперсницу в трагедии, когда он изливался за ночной закуской или за обедом.
Она ничего дурного не рассказывает знакомым про мать. Не могла она ее ни любить, ни уважать! И это уже немалое горе. Ей жаль было этой женщины. Она
смотрела на нее,
как на «Богом убитую», ходила за ней, хотела с ней делиться, когда встанет на свои ноги, будет зарабатывать. Ее смущало еще сегодня утром то, что она хочет оставлять ее по целым часам на попечение компаньонки.
Палтусов
смотрел на таких родственников, да и вообще на такое дворянство,
как на нечто разлагающееся, имеющее один «интерес курьеза». Слишком уж все это ничтожно. Что такое нес генерал? О чем он просил его? Что за нелепость давать ему поручение к богатому родственнику?
— Вы уж не тот, что год тому назад. У вас были другие… d'autres aspirations… [другие стремления… (фр.).] Вы начали смеяться над вашим увлечением, над тем, что вы были в Сербии… волонтером, и потом в Болгарии. Я знаю, что можно
смотреть на все это не так,
как кричали в газетах… которые стояли за славян. Но я вас лично беру. Тогда я как-то вас больше понимала. Вы слушали лекции, хотели держать экзамен… Я ждала вас на другой дороге.
—
Какой? — почти крикнул Палтусов и перевернулся в кресле. — В ученые я не метил, чиновником не хочу быть — и это мне надо поставить в заслугу. Я изучаю русское общество, кузина, новые его слои…
смотрю на себя
как на пионера.
— Свобода воли! А я вам скажу, что если кто из нас в течение десяти лет не свихнется, он должен
смотреть на себя
как на героя!
— Я не стану вас беспокоить, — заговорил он весело и почтительно. — На генерала Долгушина я
смотрю,
как он этого заслуживает. Но он мой родственник. Очень уж пристал ко мне… и все обижается, когда ему скажешь, что лучше бы он выпросил себе место акцизного надзирателя на табачной фабрике.
Вот приходит он и говорит: „Господа, на haereditas jacens… ученые
смотрели до сегодня… хе, хе…
как на юридическое лицо…
— Они
как же на это
смотрят? Кто ваш отец?
— Да это они напрасно-с, — заговорил приказчик,
посматривая на пол и вбок, — Гордей Парамоныч мне препоручили. Со мной и документик, доверенность… если мадам сумлевается… а так
как по описи надо принять все и расчет за три месяца…
Всем хочется
посмотреть,
какой будет"прием"первой актрисе.
— Вы, я погляжу, Андрей Дмитрич,
смотрите на нас,
как бы это сказать…
как на редких зверей…
Вот хоть бы Андрей Дмитриевич Палтусов,
как он на нее
смотрит?
Ведь множество здесь всяких мужчин, а никто не
смотрит так порядочно и значительно,
как он.
—
Посмотрите,
какие милые лица, — указал ей Палтусов на двух девушек, остановившихся у одного из подзеркальников.
Второй этаж со двора
смотрел также нарядно, чего не бывает в других домах. Каждое окно с фронтоном, колонками и балюстрадой внизу. Так аппетитно
смотрит на Палтусова вся стена. Он считает окна вдоль и вверх по этажам. Есть что-то затягивающее в этом ощупывании глазом каменной громадины ценностью в полмиллиона рублей. Не следовало ни в
каком случае застреливаться, владея таким домом. Всегда можно было извернуться.
— Посмотрите-ка, голубчик,
какая барышня. Приданого нет, зато телеса!..
Палтусов
смотрит ей вслед. Много тут и бюстов, и талий, и наливных плеч. Но у ней походка особенная… Порода сказывается! Он обернулся и поглядел на средину залы. В эту только минуту заметил он Станицыну в голубом. Она была хороша; но это не графиня Даллер. Купчиха! Лицо слишком строго, держится жестко, не знает,
как опустить руки, цветы нехорошо нашиты и слишком много цветов. Голубое платье с серебром — точно риза.
Их взгляды встретились. Анна Серафимовна покраснела. И Палтусова точно что кольнуло. Не волнение влюбленного человека. Нет! Его кольнуло другое. Эта женщина уважает его, считает не способным ни на
какую сделку с совестью. А он… что же он? Он может еще сегодня
смотреть ей прямо в глаза. В помыслах своих он ей не станет исповедоваться. Всякий вправе извлекать из своего положения все, что исполнимо, только бы не залезать к чужому в карман.
Лицо у ней стало злое, глаза потемнели. Она их отводила в сторону; но нет-нет, да и обдаст ими Тасю. Той сделалось вдруг тяжело. Эта дарвинистка принесла с собой какое-то напряжение, что-то грубое и бесцеремонное. На лице так и было написано, что она никому спуску не даст и на все человечество
смотрит,
как на скотов.
Анна Серафимовна подумала в эту минуту, что ведь Долгушина — кузина Палтусова. Вот она увидит фабрику. Он узнает от нее,
как ведется дело… Заинтересуется и сам, быть может, попросится
посмотреть.
Решили ехать на тройке. Пока привели сани — все трое закусили. Анна Серафимовна была рассеянна. Любаша несколько раз пробовала поддевать Тасю. Рубцов каждый раз не давал ей разойтись. Тася старалась не
смотреть на то,
как Любаша действует ножом и вилкой, и не понимала еще, чего от нее хочет эта купеческая"злюка".
—
Смотрите,
какая мудрость догадаться, что она
как кошка врезамшись… Всё господа дворяне соблазняют… Такая уж у нас теперь болезнь купеческая…
Квартирка
смотрела так же чисто и нарядно,
как и в тот раз, когда он заехал к Палтусову попросить за мадам Гужо. Ничто не говорило про беду.
Жутко себя чувствует Иван Алексеевич. Всего неприятнее ему то, что он сам не может разъяснить себе:
как он, собственно, относится к своему приятелю? Считает ли его жертвой, или подозревает, или просто уверен в растрате? Палтусов говорил с ним в таком тоне, что нельзя было не подумать о растрате. Только приятель его
смотрел на нее по-своему.
— Он
смотрит на себя
как на героя… У него нет ни малейшего сознания… неблаговидности его поступка… Он требует от меня солидарности с его очень уж широким взглядом на совесть.
—
Посмотрите, Семен Тимофеич, — напрягаясь, говорила она ему, —
как это красиво… Вот свечи стали гасить, скоро и совсем погаснут.
— О да! — вырвалось у нее. — А вы
как на это
смотрите, что я в актерки идти хочу?
—
Как следует
смотрю. Если б девушка,
как вы, была моей женой и захотела бы этому делу себя посвятить — я бы всей душой поддержал ее.
— Не обижайте. Ежовый у меня облик. Таким уж воспитался. А внутри у меня другое. Не все же господам понимать, что такое талант, любить художество. Вот,
смотрите, купеческая коллекция-то… А
как составлена! С любовью-с… И писатели русские все собраны. Не одни тут деньги — и любви немало. Так точно и насчет театрального искусства. Неужли хорошей девушке или женщине не идти на сцену оттого, что в актерском звании много соблазну? Идите с Богом! — Он взял ее за руку. — Я вас отговаривать не стану.
— Такое время, mon cher monsieur, такое время. La noblesse s'en va… [Дворянство уходит… (фр.).]
Посмотрите вот,
какие туалеты… все ведь это купчихи… Куда бы она делась?.. А он — директор фабрики. Немного мужиковат, но умный… В Америке был… Что делать… Нам надо потише.
Неточные совпадения
Решась кокетку ненавидеть, // Кипящий Ленский не хотел // Пред поединком Ольгу видеть, // На солнце, на часы
смотрел, // Махнул рукою напоследок — // И очутился у соседок. // Он думал Оленьку смутить, // Своим приездом поразить; // Не тут-то было:
как и прежде, // На встречу бедного певца // Прыгнула Оленька с крыльца, // Подобна ветреной надежде, // Резва, беспечна, весела, // Ну точно та же,
как была.
«Так ты женат! не знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня
смотрит на него… // И что ей душу ни смутило, //
Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Морозна ночь, всё небо ясно; // Светил небесных дивный хор // Течет так тихо, так согласно… // Татьяна на широкий двор // В открытом платьице выходит, // На месяц зеркало наводит; // Но в темном зеркале одна // Дрожит печальная луна… // Чу… снег хрустит… прохожий; дева // К нему на цыпочках летит, // И голосок ее звучит // Нежней свирельного напева: //
Как ваше имя?
Смотрит он // И отвечает: Агафон.
И долго, будто сквозь тумана, // Она глядела им вослед… // И вот одна, одна Татьяна! // Увы! подруга стольких лет, // Ее голубка молодая, // Ее наперсница родная, // Судьбою вдаль занесена, // С ней навсегда разлучена. //
Как тень она без цели бродит, // То
смотрит в опустелый сад… // Нигде, ни в чем ей нет отрад, // И облегченья не находит // Она подавленным слезам, // И сердце рвется пополам.
Вытаращив глаза и разинувши рот,
как вкопанный,
смотрел Чичиков в глаза Костанжогло. Захватило дух в груди ему.