Неточные совпадения
И на тротуаре и около легковых извозчиков, на площади и ниже,
к старым рядам, стоят кучки; юркие чуйки и пальто перебегают от
одной группы
к другой.
Узкий переулок уходил вдоль
к Никольской, точно коридор с низким, в
один этаж, корпусом по левую руку.
Ближе
к буфету, за столиком, на
одной стороне выделялось двое военных: драгун с воротником персикового цвета и гусар в светло-голубом ментике с серебром.
Проникают
к квасной лавке —
одна только и пользуется известностью — через Сундучный ряд, под вывеску, которая доживет, наверное, до дня разрушения гостиного двора с его норами, провалившимися плитами и половицами, сыростью, духотой и вонью. Но многие пожалеют летом о прохладе Сундучного ряда, где недалеко от входа усталый путник, измученный толкотней суровских лавок и сорочьей болтовней зазывающих мальчишек и молодцов Ножовой линии, находил квасное и съедобное приволье…
Из двери показался штатский, худой, короткий, с редкими волосиками на лбу, в усах, смазанных
к концам, черноватый, в коротком сюртучке и пестром галстуке,
один из захудалых дворянчиков, состоявших бессменно при муже Станицыной. За ним, кроме хорошего обращения и того, что он знал дни именин и рождения всех барынь на Поварской и Пречистенке, уже ничего не значилось.
Максим Трифонович перешел глазами от Виктора Мироныча
к его жене, глядя на них через очки. Он перевел дыхание, но незаметно. Сегодня утром он боялся за все станицынское дело и надеялся на
одну Анну Серафимовну. Теперь надо половчее составить доверенность на случай непредвиденных «претензий» из-за границы.
Своим подчиненным Анна Серафимовна сделала
один общий поклон и сказала Трифонычу, подбежавшему
к ней, так, чтобы никто не расслышал...
Ананас уступили ей за три рубля. Это ей доставило удовольствие: и недорого и подарок
к обеду славный. Скупа ли она? Мысль эта все чаще и чаще приходила Анне Серафимовне. Скупа! Пожалуй, и говорят так про нее. И не
один Виктор Мироныч. Но правда ли? Никому она зря не отказывала. В доме за всем глаз имеет. Да как же иначе-то? На туалет, — а она любит одеться, — тратит тысячи три. Зато в школу целый шкап книг и пособий пожертвовала. Можно ли без расчета?
Вся молодежь расхохоталась. Мандельштауб даже взвизгнул, белокурые девицы переглянулись
к толкнули
одну другую.
Все перешли в гостиную; но Любаша и остальная молодежь, видя, что Рубцов отошел
к окну вместе с Анною Серафимовною, потащила всех в мезонин, где помещался бильярд. Митроша сел с шурином играть в карты в вист. Для этого приглашена была
одна из приживалок — майорша. Марфа Николаевна отдыхала после обеда с полчасика. За стол сели поздно, и глаза у ней слипались.
По самой средине кабинета помещается письменный стол с целым «поставцом», приделанным
к одному продольному краю, для картонов и ящиков, с карнизами и русскими полотенцами, пополам из дуба и черного дерева, с замками, скобами и ключами, выкованными и вырезанными «нарочно».
Из узкой передней лестница вела во второй этаж. С верхней площадки, через отворенную дверь, Евлампий Григорьевич вошел в приемную комнату, вроде тех, какие бывают перед кабинетами министров, с кое-какой отделкой.
К одной из стен приставлен был стол, покрытый полинялым синим сукном. На нем — закапанная хрустальная чернильница и графин со стаканом.
Его не жалела жена. Берта подавала ей разные части туалета. Марья Орестовна надевала манжеты, а губы ее сжимались, и мысль бегала от
одного соображения
к другому. Наконец-то она вздохнет свободно… Да. Но все пойдет прахом…
К чему же было строить эти хоромы, добиваться того, что ее гостиная стала самой умной в городе, зачем было толкать полуграмотного «купеческого брата» в персонажи? Об этом она уже достаточно думала. Надо по-другому начать жить. Только для себя…
Он не продрался
к середине. Издали увидал он лысую голову коренастого старика в очках, с густыми бровями. Его-то он и искал для счету, хотел убедиться — окажутся ли налицо единомышленники покойного. Вправо от архиерея стояли в мундирах, тщательно причесанные, Взломцев и Краснопёрый. У обоих низко на грудь были спущены кресты, у
одного Станислава, у другого Анны.
— Зачем, — продолжал оратор, — нам все эти прозвища перебирать, господа?.. Славянофилы, например, западники, что ли, там… Все это
одни слова. А нам надо дело… Не кличка творит человека!.. И будто нельзя почтенному гражданину занимать свою позицию? Будто ему кличка доставляет ход и уважение?.. Надо это бросить… Жалуются все: рук нет, голов нет, способных людей и благонамеренных. Мудрено ли это?.. Потому, господа, что боятся самих себя… Все в кабалу
к другим идут!..
Опять началось вязанье. В корзине, стоявшей на лежанке, жило целое семейство песцов. Когда Фифина заглянула туда, они все сбились в кучу; точно небольшая муфта виднелась
к одной стороне их жилища.
Но Тасе ловко. Она привыкла
к этой безмолвной аудитории. Точно она
одна в комнате. Пред глазами ее театральная рампа, рожки газа, проволока, будка суфлера. Она бегает по сцене, дурачится, смеется, ласкает старого отца. Потом она видит, как наяву, сцену под воротами Китай-города. Это не она, а бедный чиновник, страстно мечтающий о том, как бы ему чем-нибудь скрасить жизнь своей доченьки. Вот он нашел пакет с пятью печатями. Как он схватил его… Тася чуть не уронила лампу.
Девочкой семи лет ее высекли раз… когда ей было четырнадцать лет, мать схатила ее за ухо, но она не далась… И теперь, двадцать
одного года! Мать больна, разбита, близка
к параличу… Но разве это оправдание?
— Зачем? По глупости… Из гонору. — Генерал опять засмеялся, подошел
к углу, где у него стояло несколько чубуков, выбрал
один из них, уже приготовленный, и закурил сам бумажкой.
— Известный богач, скряга, чудодей, старый холостяк.
Одних уставных грамот до пятидесяти писал. И ни
одной деревни не заложено. Есть же такие аспиды!
К нам он давно не ездит. Ты знаешь… в каком мы теперь аллюре… Да он и никуда не ездит… В аглицкий клуб раз в месяц… Видишь ли… Моя старшая дочь… ведь ты ее помнишь, Ляля?
— Дай досказать, братец, — уже раздраженно перебил генерал и прислонился
к спинке дивана. — Ведь у него деньжищев
одних полмиллиона, страсть вещей, картин, камней, хрусталю… Ограбить давно бы следовало. Жене моей он приводится ведь дядей. Наследников у него нет. А если есть, то в таком же колене!..
Палтусов смотрел на таких родственников, да и вообще на такое дворянство, как на нечто разлагающееся, имеющее
один «интерес курьеза». Слишком уж все это ничтожно. Что такое нес генерал? О чем он просил его? Что за нелепость давать ему поручение
к богатому родственнику?
Сани круто повернули
к подъезду. Палтусов выскочил и дернул за звонок. На
одной половине дверей медная доска была занята двумя длинными строчками с большой короной.
—
Один заколочен, — разглядел Палтусов. Сани подъехали
к первому, рядом с воротами. Долго звонил Палтусов. Он уже заносил ногу обратно в сани, когда дверь с шумом отворилась.
— Чем могу быть
к услугам вашим? — встретил он гостя и, протягивая руки, любезно указал на
одно из соломенных кресел.
Ну куда, ну куда, — прикрикнул старик на
одну из собачек, которая лезла
к нему на грудь и хотела лизнуть его прямо в лицо.
Они вышли от себя
одна за другой, поклонились на ходу и сели рядом. Дочь сейчас же обратилась
к Пирожкову и громко, точно она говорит на улице, спросила его...
На Пирожкова Тася махнула рукой, назвала его"тряпочкой".
К Палтусову она тоже не хотела обращаться… Все они на
один лад… сначала сочувствуют, обещают, дразнят, а потом и на попятный двор… Постыдно!.. Она мигом все сделала, узнала адрес Грушевой, когда ее вернее застать, и без всяких рекомендаций взяла да и явилась.
Приказчик помялся на
одном месте, повернул голову
к двери в коридор, точно поджидая, не появится ли оттуда его благоприятель повар, и выговорил...
— Раскусили? — с разгоревшимися глазами вскричал Палтусов, наклоняясь
к гостю. — Я говорю вам… никто и не заметил, как вахлак наложил на все лапу. И всех съест, если ваш брат не возьмется за ум. Не
одну французскую madame слопает такой Гордей Парамоныч! А он, наверно, пишет"рупь" — буквами"пь". Он немца нигде не боится. Ярославский калачник выживает немца-булочника, да не то что здесь, а в Питере, с Невского, с Морской, с Васильевского острова…
Вот хоть бы сегодня — не
к кому подойти, ни
одной интересной женщины.
Занавес поднялся. Через десять минут вышла бенефициантка. Театр захлопал и закричал. После первого треска рукоплесканий, точно залпов ружейной пальбы, протянулись и возобновлялись новые аплодисменты. Капельмейстер подал из оркестра корзины
одну за другой. С каждым подношением рукоплескания крепчали. Актриса-любимица кланялась в тронутой позе, прижимала руки
к груди, качала головой, потом взялась за платок и в волнении прослезилась.
Душно Анне Серафимовне под атласным одеялом. Хоть на какой бы нибудь приятной мысли заснуть… А завтра-то? В концерте… Андрей Дмитриевич обещал. Туалет надо белый. Он
к ней идет. Любу не возьмет с собой.
Одна поедет. Сядет в дальней зале, около арки. Он найдет ее.
Он всех знает, переходит от
одной дамы
к другой, волоски на лбу расчесаны, как у ее сына Мити, что-то такое всем шепчет.
Глаза Палтусова перебегали от
одной мужской фигуры
к другой.
Они перешли в последнюю залу, перед площадкой. Здесь по стульям сидели группы дам, простывали от жары хор и большой залы. Разъезд шел туго. Только половина публики отплыла книзу, другая половина ждала или"делала салон". Всем хотелось говорить. Мужчины перебегали от
одной группы
к другой.
Рубцов прислонился
к столу, взял в руку пачку образчиков и, наморщивая
один глаз, стал их рассматривать.
— Да, известно, испортился ты! — почти крикнула Любаша и подскочила
к нему. — Рассуди ты
одно: рабочий полтинник в день получает…
— Эх вы! — задорно крикнула она прежним тоном, оборачиваясь лицом
к Рубцову. — Все-то вы на
одну стать!.. Ну вас!
Она же подбежала
к одной из коек и так же громко крикнула...
Раза два-три выходили"осечки". Вскочит мальчуган, начнет и напутает; класс тихо засмеется. Учитель сейчас остановит.
Одна девочка и два мальчика отличались памятью: повторяли отрывки из басен Крылова в три-четыре стиха. Тасю это очень заняло. Она тихо спросила у Рубцова, когда он пододвинулся
к их окну...
Два раза посылала она на квартиру Палтусова. Мальчик и кучер отвечали каждый раз
одно и то же, что Андрей Дмитрич в Петербурге, «адреса не оставляли, а когда будут назад — неизвестно». Кому телеграфировать? Она не знала. Ее брат придумал, послал депешу
к одному сослуживцу, чтобы отыскать Палтусова в отелях… Ждали четыре дня. Пришла депеша, что Палтусов стоит у Демута. Туда телеграфировали, что Марья Орестовна очень больна — «при смерти», велела она сама прибавить. Получен ответ: «Буду через два дня».
Кровь сразу прилила
к его лицу, как только он остался
один.
В ту минуту, когда Палтусов крикнул:"Подавай!" — голова его осветилась новой фигурой ярко и отчетливо, и тотчас вспомнил он свой визит
к родственнику Долгушина,
к тому"ископаемому", что сидит в птичнике… у него есть деньги. Он, наверно, тайный ростовщик. Но что же предложить ему в залог?
Одну половину бумаг? Так это будет тришкин кафтан. Нелепо!
Барин принял его. Он вышел
к Палтусову совершенно так же одетый, как и в тот раз, и так же попросил его во вторую комнату. Старик помнил о его визите, опять сказал, что служил когда-то с
одним Палтусовым. Про Долгушина осведомился в шутливом тоне, и когда Палтусов сообщил ему, что генерал служит акцизным надзирателем на табачной фабрике, — выговорил...
Зазвонили. Палтусов поднял голову и поглядел вверх, на колокольню. Чего же стоит забраться вон туда, откуда идет звон. Дверь теперь отперта… Звонарь не доглядит. Дать ему рубль. А потом легонько подойти
к перилам.
Один скачок… и кончено!.. В Лондоне бросаются же каждый год с колонн на Трафальгар-сквере, и с колокольни св. Павла целыми дюжинами бросаются…
Она ему рассказала опять про свою страсть
к театру. В консерваторию поступать было уже поздно, сначала она ходила
к актрисе Грушевой, но Палтусов и его приятель Пирожков отсоветовали. Да она и сама видела, что в обществе Грушевой ей не следует быть. Берет она теперь уроки у
одного пожилого актера. Он женатый, держит себя с ней очень почтительно, человек начитанный, обещает сделать из нее актрису.
Когда умолкла вся утренняя суета, Палтусов заглянул в опустелую канцелярию. У
одного из столов сидел худой блондин, прилично одетый, вежливо ему поклонился, встал и подошел
к нему. Он сам сказал Палтусову, что содержится в том же частном доме; но пристав предоставил ему письменные занятия, и ему случается, за отсутствием квартального или околоточного, распоряжаться.
— Однако позвольте, Андрей Дмитриевич, — заговорил Пирожков, подсаживаясь
к нему и понизив голос, —
одно из двух: или вы признаете факт, или нет.
— Я
к вам-с, — торопливо заговорил он и тотчас же оглянулся. — Мы
одни?