Неточные совпадения
— Говорю, тоски еще не чувствую. Над нами не каплет. Что ж, это вы хорошо делаете, что промежду нашим
братом — купеческим сыном — обращаетесь. — Он стал говорить тише. — Давно пора. Вы — бравый! И
на войну ходили, и учились, знаете все… Таких нам и нужно. Да что же вы в гласные-то?
— А перед
братом у вас и совести нет, — продолжала она совсем тихо. — Благо он слабоумный, дурачок, рукава жует — так его и надо грабить… Да, грабить! Вы с ним в равной доле. А сколько
на него идет? Четыре тысячи, да и то их часто нет. Я заезжала к нему. Он жалуется… Вареньица, говорит, не, дают… папиросочек… А доктор ворчит… И он — плут… Срам!..
Приживалку посадили
на прежнее место. Было немало хохоту. Новый гость пожал руку Марфе Николаевне, Любаше, ее
брату и шурину. Его посадили рядом с Анною Серафимовною.
— Ты достаточно у Лещова-то в обученье побывал. Пора бы и самому
на ноги встать. Не все
на помочах. Ты,
брат, я
на тебя посмотрю, двойственный какой-то человек… Честь любишь, а смелости у тебя нет… И не глуп, не дурак-парень… нельзя сказать; а все это — как нынче господа сочинители в газетах пишут — между двумя стульями садишься… Так-то…
Всего обиднее то, что он ему говорит «ты». И всегда так говорил… Они четвероюродные
братья, но есть разница лет. Другой бы давно дал знать такому «стрекулисту», что пора оставить эту фамильярность или ему самому отвечать таким же «ты». И
на это не хватает духу!..
— Факты верные… Скаред и самодур… Он все в сторонке да потихоньку, ан и его —
на свежую воду… Радуйся! Ведь тебя,
брат, супруга в альдермены
на аглицкий манер произвела… Ну, и стой за свободу слова, за гласность. Ты должон это делать, должон… Ха, ха, ха!..
Всё неудачи!.. А может, и лучше. Свой человек. Теперь это придется кстати. Легче будет. Он мог бы сослужить ей хорошую службу, но не очень-то она надеется
на его умственные способности…
Брат Коля. Он ее же выученик. Зато он распустит хвост, как павлин… может оказаться полезным своим французским языком, тоном, подавляющим высокоприличием и сладкой деликатностью. Это так…
Через него они воспитали в своем духе несколько миллионщиков-купцов, заставляли их поддерживать общества, посылать пожертвования, записываться в покровители «
братьев», давать деньги
на основание газет, журналов,
на печатание книг и брошюр.
Вечером, за чаем в будуаре Марьи Орестовны,
на атласном пуфе сидел
брат ее, приехавший всего три дня назад, и рассказывал ей, какой успех имела речь Евлампия Григорьевича. К обеду сестра его не выходила. Она страдала мигренью. Накануне муж пришел ей сказать, что ее желание исполнено, и передал ей пакет с ценными бумагами, приносящими до пятидесяти тысяч дохода.
Нытье
брата открыло вдруг глаза Марье Орестовне
на то, что ее ожидает за границей.
Своих планов она не сообщила ему вполне. Но
брат застал ее еще в острый период ее душевной тревоги, и она ему намекнула
на свое решение отделаться от Евлампия Григорьевича.
Брат Марьи Орестовны сошел с Шопена
на какую-то сладкую мелодию немца Гумберта, а потом заиграл опереточный мотив.
Надо было обойти остальные комнаты, посмотреть, заперта ли дверь в передней. Мальчика Мити, наверно, нет. Он играет
на гитаре в кухне, в обществе повара и горничной. А следует приготовить закусить отцу. Он в клубе ужинает не всегда — когда деньги есть, а в долг ему больше не верят… Закуска ставится в десять часов в зале
на ломберном столе. Мальчик должен постлать потом отцу и
брату — одному в кабинете, другому в гостиной.
Тася поймала себя
на этой мысли — и вспыхнула. Кому она желала смерти? Родной матери! Ужели она дошла до такого бездушия? Бездушие ли это? Доктор не скрывает, что ноги совсем отнимутся, а там рука, язык… ведь это ужасно!.. Не лучше ли сразу!.. Жизнь уходит везде — и в спальне матери и в комнате старух. И отец доедает последние крохи… И
братья… Оба «мертвецы»!..
В гостиной в два окна, с облезлой штофной мебелью и покосившимися половицами,
на среднем диване приготовили постель. Когда Тася приотворила дверь, ее
брат Ника — Никанор Валентинович — снимал с себя сюртук с красным воротником и полковничьими погонами
на белой, кавалерийской подкладке. Он обернулся
на скрип двери.
Он отошел к столу и снял с себя часы
на длинной и массивной цепочке с жетонами, двумя стальными ключами и золотым карандашом.
На столе лежал уже его бумажник. Тася посмотрела в ту сторону и заметила, что бумажник отдулся. Она сейчас догадалась, что
брат играл и приехал с большим выигрышем.
С таким
братом ей тяжелее, чем с посторонним, делиться самой горячей мечтой. Точно она собирается оторвать от сердца кусок и бросить его
на съедение.
Тася глядела все
на бумажник. Оттуда выставлялись края радужных бумажек. Батюшки! Сколько денег! Тут не одна тысяча. И все это взято в карты, даром, все равно что вынуто из кармана. Да и как выиграно? Ведь
брата ее и за карты тоже попросили выйти из полка.
— Ну да, ну да, — почти со слезами повторила Тася и просительными глазами смотрела в широкое лоснящееся лицо
брата. — Положись
на меня, Ника. Я прошу взаймы. Меня не обманывает мое чувство.
Ивана Алексеевича схватила за сердце мысль, что ведь он, Пирожков, мог бы избавить ее от такой рискованной попытки… Зачем ему искать лучшей девушки? Кончит ведь женитьбой? В том-то и беда, что он не искал… А там, дома, разве ее ждет что-нибудь светлое или просто толковое, осмысленное?.. Генерал с его потешной фанаберией и «прожектами»,
брат шулер и содержанец, колченогая и глупая мать. Еще два-три года, и пойдет в бонны или… попадет
на сцену; но уже не
на этакую, а
на ту, где собой торгуют…
Княжна ходила неизменно в черном после смерти матери и троих
братьев. Все в ней было, чтобы нравиться и сделать блестящую партию. Но она осталась в девушках. Она говорила, что ей было «некогда» подумать о муже. При матери, чахоточной, угасавшей медленно и томительно, она пробыла десяток лет
на Юге Европы. За двумя
братьями тоже немало ходила. Теперь коротает век с отцом. Состояние съели, почти все, два старших
брата. Один гвардеец и один дипломат. Третий, нумизмат и путешественник, умер в Южной Америке.
— Раскусили? — с разгоревшимися глазами вскричал Палтусов, наклоняясь к гостю. — Я говорю вам… никто и не заметил, как вахлак наложил
на все лапу. И всех съест, если ваш
брат не возьмется за ум. Не одну французскую madame слопает такой Гордей Парамоныч! А он, наверно, пишет"рупь" — буквами"пь". Он немца нигде не боится. Ярославский калачник выживает немца-булочника, да не то что здесь, а в Питере, с Невского, с Морской, с Васильевского острова…
Брат Марьи Орестовны, при всей своей сладости, сжал губы
на особый лад. Такая бесчувственность просто изумляла его, казалась ему совершенно неприличной.
А то можно по-другому распорядиться. Ну, оставить ему что-нибудь, тысяч пятьдесят, что ли, да столько же
брату или побольше, чтобы не ходил по добрым людям и не жаловался
на нее… Да и то сказать, где же ему остаться без добавочного дохода к жалованью. Да и удержится ли он еще
на своем консульском месте? Она дает ему три тысячи в год, иногда и больше. И надо оставить столько, чтобы проценты с капитала давали ему тысячи три, много — четыре.
Два раза посылала она
на квартиру Палтусова. Мальчик и кучер отвечали каждый раз одно и то же, что Андрей Дмитрич в Петербурге, «адреса не оставляли, а когда будут назад — неизвестно». Кому телеграфировать? Она не знала. Ее
брат придумал, послал депешу к одному сослуживцу, чтобы отыскать Палтусова в отелях… Ждали четыре дня. Пришла депеша, что Палтусов стоит у Демута. Туда телеграфировали, что Марья Орестовна очень больна — «при смерти», велела она сама прибавить. Получен ответ: «Буду через два дня».
Брат Марьи Орестовны остановился в дверях — в длинном черном сюртуке, с крепом
на рукаве и с плерезами
на воротнике.
Он вышел
на воздух. И разом все вернулось к нему… Он вор!.. Хотел разжиться
на чужие деньги. Мог сегодня, — когда
брат Нетовой явился к нему, — прямо сказать:"Я вложил в такое-то дело сто тысяч… Вот кем представлены залоги… Вот документ, обеспечивающий эту сделку… нате". И как ни жаден этот идиот, он все-таки пошел бы
на соглашение. А не пошел бы?.. Пускай начинал бы процесс, даже уголовное дело. Так нет! Захотелось вынырнуть с чужим капиталом!
Иван Алексеевич
на улице выбранил себя энергически. И поделом ему! Зачем идет в трактир с первым попавшимся проходимцем? Но"купец"делался просто каким-то кошмаром. Никуда не уйдешь от него… И
на сатирический журнал дает он деньги; не будет сам бояться попасть в карикатуру: у него в услужении голодные мелкие литераторы. Они ему и пасквиль напишут, и карикатуру нарисуют
на своего
брата или из думских
на кого нужно, и до"господ"доберутся.