Неточные совпадения
А там вечер — в театре молодых актрис поддерживали, в клубе любительниц поощряли, развивали
их, покупали
им Шекспира, переводили
им отрывки из немецких критиков,
кто не
знал языка.
— Вот до чего вы дошли. Я купила эти документы. Вы
знаете,
кому вы
их выдали. Подпись видна. Из Парижа
они пришли или из Биаррица — я уж не полюбопытствовала. Вы мне, Виктор Мироныч, клялись, образ снимали, что больше я об этой барыне не услышу!
Под рукой
кому следует дать
знать — магазинщикам и прочему люду, что хотя
он и может подписывать векселя, но платить нечем, все у
него заложено, а распоряжение делом — у жены.
— Тетя! — крикнула Любаша через весь стол, упершись об
него руками. —
Знаете,
кого мы еще к обеду ждали?
Анна Серафимовна
знала наперед, как
он будет себя вести: сначала посидит молча, будет жадно «хлебать» щи и громко жевать сухую еду, а там вдруг что-нибудь скажет насчет политики или биржи и начнет кричать сильнее, чем Любаша, точно
его кто больно сечет по голому телу; прокричавшись, замолчит и впадет в тупую угрюмость.
— Видимое дело, дяденька. — Евлампий Григорьевич заговорил горячее. —
Кто же, кроме
его,
знает разные разности… Хотя бы и про нас с вами?
Евлампий Григорьевич прикусил себе язык.
Он, быть может, проврался. Ведь этих вещей не говорят женам.
Кто ее
знает? Живут
они, кажется, не очень-то ладно.
— Однако все-таки-с… Доверенный человек и закон
знает… Да и сам Константин Глебыч рассудят, когда поспокойнее будут,
кого им лучше выбрать… Я с своей стороны…
— Выдохлись
они теперь, болтают все на старые лады. Уж коли брать, так купца. Этот хоть умничать не станет и счет
знает… А
кого взять?.. Может ли
он понять мою душу? Раскусит ли
он — лавочник и выжига, — что диктовало, какое чувство… вот хоть бы этот самый седьмой пункт?.. Вы не
знаете этого народа?.. Ведь это бездонная прорва всякого скудоумия и пошлости!..
Глаза адвоката смотрели вбок. В
них мелькнула мысль: «
Кто тебя
знает, как-то ты себя поведешь после вскрытия завещания».
«Не подпишет духовной, — думал Качеев, надевая перчатки в передней, — подкузьмила
его водяная… Что ж! Аделаида Петровна дама в соку. Только глупенька! А то,
кто ее
знает, окажется, пожалуй, такой стервозой. Коли у
него прямых наследников не объявится, а завещания нет, в семистах тысячах будет, даже больше».
Выдумать грязную сплетню на нее, как на жену и женщину! На нее! Стоило десять лет быть верною Евлампию Григорьевичу! Да, верной, когда она могла пользоваться всем… и здесь, и в Петербурге, и за границей. Ей вот тридцать второй год пошел. Сколько блестящих мужчин склоняли ее на любовь. Она всегда умела нравиться, да и теперь умеет.
Кто умнее ее здесь, в Москве?
Знает она этих всех дам старого дворянского общества. Где же
им до нее? Чему
они учились, что понимают?..
— Пускай
его проживает здесь, как
знает… Вы спрашиваете,
кто будет здесь представитель моих интересов? Вот случай чаще видеть вас.
Но по лицам, провожавшим
его в последнюю обитель, трудно было
узнать,
кому его жаль.
Им весело. Никого
они знать не хотят.
Кто она? Девица благородных родителей или так «чья-нибудь» дочь? Это все равно… Может, в ней большой талант скрывается. Так же вот как и она, Тася, приехала тайком в клуб вкусить запретного плода. Какого? Искусства или другого?
Ей хотелось, чтобы Палтусов подождал отца.
Он ей скажет, что отец затеял. Ей надо все
знать.
Кто же, кроме нее, есть взрослый в доме?
Лица девушек — есть совсем юные — рдеют… И
они стоят за дорогие вольности университета. И
они знают,
кто враг и
кто друг этих старых, честных и выносливых стен, где учат одной только правде, где
знают заботу, но не о хлебе едином.
Пирожков, измученный, поднялся в свою комнату.
Он с грустью посмотрел на свои книги, покрытые пылью, на микроскоп и атласы. День за днем уплывали у
него в заботах"с боку припека", Бог
знает за
кого и за что, точно будто сам
он не имеет никакой личной жизни.
Наперед
знал он,
кого увидит и в бенуаре, и в бельэтаже, и в креслах.
—
Знаете, — шепотом спросил
он, — с
кем я кутил две недели назад?
Глаза Таси заискрились, когда она заговорила о своем"призвании". Рубцов слушал ее, не поднимая головы, и все подкручивал бороду. Голосок ее так и лез
ему в душу… Девчурочка эта недаром встретилась с
ним. Нравится
ему в ней все… Вот только"театральство"это… Да пройдет!.. А
кто знает: оно-то самое, быть может, и делает ее такой"трепещущей". Сердца доброго, в бедности, тяготится теперь тем, что и поддержка, какую давал родственник, оказалась не из очень-то чистого источника.
С год не бывал Пирожков в этом семействе.
Он знал, что у
них собирается хороший кружок; кое с
кем из
их друзей
он встречался.
Ему давно хотелось поближе к
ним присмотреться. Теперь случай выпал отличный.
Это был один из тех характеров, которые могли возникнуть только в тяжелый XV век на полукочующем углу Европы, когда вся южная первобытная Россия, оставленная своими князьями, была опустошена, выжжена дотла неукротимыми набегами монгольских хищников; когда, лишившись дома и кровли, стал здесь отважен человек; когда на пожарищах, в виду грозных соседей и вечной опасности, селился он и привыкал глядеть им прямо в очи, разучившись знать, существует ли какая боязнь на свете; когда бранным пламенем объялся древле мирный славянский дух и завелось козачество — широкая, разгульная замашка русской природы, — и когда все поречья, перевозы, прибрежные пологие и удобные места усеялись козаками, которым и счету никто не ведал, и смелые товарищи их были вправе отвечать султану, пожелавшему знать о числе их: «
Кто их знает! у нас их раскидано по всему степу: что байрак, то козак» (что маленький пригорок, там уж и козак).
Неточные совпадения
«Так ты женат! не
знал я ране! // Давно ли?» — «Около двух лет». — // «На
ком?» — «На Лариной». — «Татьяне!» // «Ты ей знаком?» — «Я
им сосед». — // «О, так пойдем же». Князь подходит // К своей жене и ей подводит // Родню и друга своего. // Княгиня смотрит на
него… // И что ей душу ни смутило, // Как сильно ни была она // Удивлена, поражена, // Но ей ничто не изменило: // В ней сохранился тот же тон, // Был так же тих ее поклон.
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от
их мятежной власти, // Онегин говорил об
них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал
их волненья // И наконец от
них отстал; // Блаженней тот,
кто их не
знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
Как
он, она была одета // Всегда по моде и к лицу; // Но, не спросясь ее совета, // Девицу повезли к венцу. // И, чтоб ее рассеять горе, // Разумный муж уехал вскоре // В свою деревню, где она, // Бог
знает кем окружена, // Рвалась и плакала сначала, // С супругом чуть не развелась; // Потом хозяйством занялась, // Привыкла и довольна стала. // Привычка свыше нам дана: // Замена счастию она.
О,
кто б немых ее страданий // В сей быстрый миг не прочитал! //
Кто прежней Тани, бедной Тани // Теперь в княгине б не
узнал! // В тоске безумных сожалений // К ее ногам упал Евгений; // Она вздрогнула и молчит // И на Онегина глядит // Без удивления, без гнева… //
Его больной, угасший взор, // Молящий вид, немой укор, // Ей внятно всё. Простая дева, // С мечтами, сердцем прежних дней, // Теперь опять воскресла в ней.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет //
Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно //
Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не
знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».