Из своего угла Анна Серафимовна видела, как вошел Палтусов, с кем раскланивался, с
кем поговорил. Рогожина в этот вечер показалась ей особенно красивой. Они были с ней когда-то приятельницами и до сих пор на «ты». Анна Серафимовна редко ездит к ней. Очень уж в этом доме «ветерок порхает», как она выражалась.
Неточные совпадения
— Надоел, Евлампий Григорьевич, надоел ты мне своим нытьем… Славянофил ты, что ли?
Кто тебя этому надоумил? Книжки ты сочинял или стихи, как Алексей Степаныч покойник? Прения производил с питерскими умниками аль опять с начетчиками в Кремле? Ни пава ты ни ворона! И Лещов над тобой же издевался!.. Я тебе это
говорю доподлинно!
Евлампий Григорьевич прикусил себе язык. Он, быть может, проврался. Ведь этих вещей не
говорят женам.
Кто ее знает? Живут они, кажется, не очень-то ладно.
— Бумаги! — закричал он. —
Кому я
говорю? Рада! Заплела коклисы! Приятный мужчина явился. Как же тут хребтом не вилять? И браслеты все надо напялить.
В тот день она начитала ему как следует, дала приказ, как поступить, к
кому ехать, что
говорить.
—
Кто это
говорит? — спросил кто-то сзади.
Она смело согласилась. Ну что за беда, если ее кто-нибудь и встретит?
Кто же? Из знакомых отца? Быть не может. Да и надо же начать. Она увидит по крайней мере, с
кем ей придется «служить» через год. Слово «служить» она уже слыхала. Актеры
говорят всегда «служить», а не «играть».
— Знаете что, — угадал ее волнение Пирожков, — если вас
кто спросит, как вы сюда попали,
говорите — на репетицию.
Против Таси, через комнату, широкая арка, за нею темнота проходного закоулка, и дальше чуть мерцающий свет, должно быть из танцевальной залы. Она огляделась. Кто-то тихо
говорит справа. На диване, в полусвете единственной лампы, висевшей над креслом, где она сидела, она различила мужчину с женщиной — суховатого молодого человека в серой визитке и высокую полногрудую блондинку в черном. Лиц их Тасе не было видно. Они
говорили шепотом и часто смеялись.
Этот старичок наводит на Палтусова род усыпления. Когда он
говорил, у Палтусова пробегали мурашки по затылку и по спине, точно ему
кто чешет пятки мягкой щеткой.
С любопытством осматривали они своего нового товарища. Не все ли равно, с
кем побрататься в этот день… Он
говорит, что учился там же, и довольно этого.
А он это в синих брюках своих, руку в карман засунул левую, с палочкой, в картузе, идет… и
говорит: „Мудреного нет… хе, хе, при сотворении мира с Иеговой кашу из одной чашки ели! хе!“
Кто так, кроме его, скажет?..
Актер дал реплику. Тася заговорила. Сначала у ней немного перехватило в горле. Но она старалась ни на
кого не глядеть. Ей хотелось чувствовать себя, как в комнатке старух, вечером, при свете лампочки, пахнущей керосином, или у себя на кровати, когда она в кофте или рубашке вполголоса
говорит целые тирады.
"Все жулики!" —
говорили эти глаза. Ни в
ком нет того, хоть бы делецкого, гонора, без которого какая же разница между приобретателем и мошенником?..
Ш. Как, матка? Сверх того, что в нынешние времена не худо иметь хороший чин, что меня называть будут: ваше высокородие, а кто поглупее — ваше превосходительство; но будет-таки кто-нибудь, с кем в долгие зимние вечера можно хоть поиграть в бирюльки. А ныне сиди, сиди, все одна; да и того удовольствия не имею, когда чхну, чтоб
кто говорил: здравствуй. А как муж будет свой, то какой бы насморк ни был, все слышать буду: здравствуй, мой свет, здравствуй, моя душенька…
Неточные совпадения
«Ах! няня, сделай одолженье». — // «Изволь, родная, прикажи». // «Не думай… право… подозренье… // Но видишь… ах! не откажи». — // «Мой друг, вот Бог тебе порука». — // «Итак, пошли тихонько внука // С запиской этой к О… к тому… // К соседу… да велеть ему, // Чтоб он не
говорил ни слова, // Чтоб он не называл меня…» — // «
Кому же, милая моя? // Я нынче стала бестолкова. // Кругом соседей много есть; // Куда мне их и перечесть». —
Спор громче, громче; вдруг Евгений // Хватает длинный нож, и вмиг // Повержен Ленский; страшно тени // Сгустились; нестерпимый крик // Раздался… хижина шатнулась… // И Таня в ужасе проснулась… // Глядит, уж в комнате светло; // В окне сквозь мерзлое стекло // Зари багряный луч играет; // Дверь отворилась. Ольга к ней, // Авроры северной алей // И легче ласточки, влетает; // «Ну, —
говорит, — скажи ж ты мне, //
Кого ты видела во сне?»
Но чаще занимали страсти // Умы пустынников моих. // Ушед от их мятежной власти, // Онегин
говорил об них // С невольным вздохом сожаленья; // Блажен,
кто ведал их волненья // И наконец от них отстал; // Блаженней тот,
кто их не знал, //
Кто охлаждал любовь — разлукой, // Вражду — злословием; порой // Зевал с друзьями и с женой, // Ревнивой не тревожась мукой, // И дедов верный капитал // Коварной двойке не вверял.
«Ужели, — думает Евгений, — // Ужель она? Но точно… Нет… // Как! из глуши степных селений…» // И неотвязчивый лорнет // Он обращает поминутно // На ту, чей вид напомнил смутно // Ему забытые черты. // «Скажи мне, князь, не знаешь ты, //
Кто там в малиновом берете // С послом испанским
говорит?» // Князь на Онегина глядит. // «Ага! давно ж ты не был в свете. // Постой, тебя представлю я». — // «Да
кто ж она?» — «Жена моя».
— Но знаете ли, что такого рода покупки, я это
говорю между нами, по дружбе, не всегда позволительны, и расскажи я или
кто иной — такому человеку не будет никакой доверенности относительно контрактов или вступления в какие-нибудь выгодные обязательства.