Неточные совпадения
— Нет, позвольте его повторить, Сергей Степанович! Инициатива! По-русски — почин,
если вам угодно! Отчего мы, дворяне, люди с образованием, хороших фамилий, уступаем всем этим… Как вы выражаетесь — хамам? Отчего? Оттого,
что почина нет… А хам — умен, Сергей Степанович!
Серьезные книжки любит читать, статейку ей укажешь — непременно прочтет, слушает его почтительно, спорит мало и,
если с
чем не согласна, возражает умно.
— А вы позволите,
если речь зайдет о директорстве… поставить на вид,
что Алексей Тимофеевич, с своей стороны, как учредитель и главнейший…
— И
чем раздоры иметь… и друг дружку ослаблять, не любезнее ли бы было, Капитон Феофилактович, в соглашение войти…
Если вы к нам в тех же чувствах, как и прежде, то мы, с своей стороны, окажем вам поддержку.
— Ангельское терпение. А у меня его меньше, Константин Глебович… Довольно и того,
чему я бывал свидетель, хоть бы сегодняшним днем… Я не за этим езжу к вам…
Если вам не угодно…
Он получил то же предуведомление,
что и экономка, смутился этим больше, но утешился, когда услыхал,
что monsieur Niétoff, вероятно, оставит его у себя, даже
если барыня и уедет за границу.
Как ни бодрись, как ни ставь себя на пьедестал, но ведь нельзя же выносить таких мерзостей! А разве за нее он способен отплатить? Да он первый струсит. Дела не начнет с редакцией. А
если бы начал, так еще хуже осрамится!.. Стреляться,
что ли, станет? Ха, ха! Евлампий-то Григорьевич? Да она ничего такого и не хочет: ни истории, ни суда, ни дуэли. Вон отсюда, чтобы ничего не напоминало ей об этом «сидельце» с мелкой душонкой, нищенской, тщеславной, бессильной даже на зло!
Марья Орестовна закрыла глаза. Все,
что душило ее мужа, осталось у него в груди. Он встал и боком вышел из будуара. Он боялся,
что если у него вырвется какое-нибудь возражение, раздадутся истерические крики.
—
Что смеешься?.. Ты нас поведешь всех… калек.
Если вовремя не приберет могилка…
Теперь она знает,
что такое она будет на подмостках,
если когда-нибудь попадет туда.
Тысячу рублей в месяц! Но деньги ли одни? Даже
если и половину, треть этой суммы! А игра! Она сейчас бы пошла даром. Как же ей нейти, когда нужны эти деньги, — без них и ей на
что же жить?
Что делать? Искать жениха? Продавать себя?
Она смело согласилась. Ну
что за беда,
если ее кто-нибудь и встретит? Кто же? Из знакомых отца? Быть не может. Да и надо же начать. Она увидит по крайней мере, с кем ей придется «служить» через год. Слово «служить» она уже слыхала. Актеры говорят всегда «служить», а не «играть».
— Знаете
что, — угадал ее волнение Пирожков, —
если вас кто спросит, как вы сюда попали, говорите — на репетицию.
Вот приедет отец, Тася скажет ему,
что к матери нужно приставить постороннюю женщину.
Если вчера, после посещения клубной столовой, у нее явилось малодушное чувство, то теперь… вон, поскорее, без всяких дум и сомнений!
Тася примолкла. Недовольна она была собой. Но
что же делать? Андрюша единственный человек вокруг нее, у которого есть характер, знает жизнь, ловок… С Иваном Алексеевичем далеко не уйдешь. И
что же она такое сделала? Попросила переговорить с актрисой.
Если он эгоист, тем лучше… Хоть за кого-нибудь похлопочет бескорыстно.
— Свобода воли! А я вам скажу,
что если кто из нас в течение десяти лет не свихнется, он должен смотреть на себя как на героя!
— Евграф Павлович, — начал Палтусов, — вы извините,
если я скажу вам сразу,
что мой визит кажется мне самому… курьезным…
„
Что же это, — кольнуло его, — а за Тасю-то бедную хоть бы слово сказал потеплее. Ну, да все равно ничего бы не дал. А
если он врет и генеральша — наследница, нечего беспокоиться“.
— Тоже студент! — горячился Палтусов. Он знал,
что Nicolas кончил курс. — И этаких здесь десятки,
если не сотни…
Палтусову и эти переулки сделались дороги, нужды нет,
что это презренная Грачевка! На душе было не то, не то и в мыслях. Тогда не думалось о ловле людей и капиталов. Одно есть только сходство с тем временем. Нет любви… Нет и простой интриги. Ему стало даже смешно… Молод, ловок, везде принят, нравится…
если б хотел… Но не захочет, и долго так будет.
Вот тут бы ей жить,
если б нашлась недорогая комната… Мать с каждым днем ожесточается… Отцу Тася прямо сказала,
что так долго продолжаться не может… Надо думать о куске хлеба… Она же будет кормить их. На Нику им надежда плохая… Бабушка сильно огорчилась, отец тоже начал кричать:"Срамишь фамилию!"Она потерпит еще, пока возможно, а там уйдет… Скандалу она не хочет; да и нельзя иначе. Но на
что жить одной?.. Наняла она сиделку. И та обойдется в сорок рублей. Даром и учить не станут… Извозчики, то, другое…
— Уж это мы после…
Что ж мне с вас брать?
Если настоящую плату… вроде моих разовых… Дорого! Вот в Петербурге, я слышала, по семидесяти пяти рублей за роль берут. Я этим не живу, голубчик… Ходите…
— Раскусили? — с разгоревшимися глазами вскричал Палтусов, наклоняясь к гостю. — Я говорю вам… никто и не заметил, как вахлак наложил на все лапу. И всех съест,
если ваш брат не возьмется за ум. Не одну французскую madame слопает такой Гордей Парамоныч! А он, наверно, пишет"рупь" — буквами"пь". Он немца нигде не боится. Ярославский калачник выживает немца-булочника, да не то
что здесь, а в Питере, с Невского, с Морской, с Васильевского острова…
— Ха, ха! Именно! Я не хотел употреблять это слово… Я только временно примазывался, Иван Алексеевич, к университету… Но я вкусил все-таки от древа познания… И люди, как вы, должны будут сказать мне спасибо, когда я добьюсь своего…
Если вы все мечтаете о том,
что нынче называется"идея", ну представительство,
что ли… пора подумать, кто же попадет в вашу палату?
—
Что же такое? — стал с живостью оправдываться Палтусов. — Не придирайтесь ко мне… Хороший человек, молодой, понимающий, да
если б вы к нему и страстно привязались, как же иначе?.. В ваших-то обстоятельствах?!
Завтра же она поедет к Жозефине. А
если та завалена работой, так к Минангуа… Хочется ей что-нибудь побогаче.
Что, в самом деле, она будет обрезывать себя во всем из-за того,
что Виктор Мироныч с"подлыми"и"бесстыжими"француженками потерял всякую совесть? Да и в самом деле — для фирмы полезно. Каждый будет видеть,
что платье тысячу рублей стоит. А ее знают за экономную женщину.
Давно уже она с таким молодым чувством не обдумывала туалет. Платье будет голубое.
Если отделать его серебряными кружевами? Нет, похоже на оперный костюм. Жемчуг в моде — фальшивым она не станет обшивать, а настоящего жаль, сорвут в танцах, раздавят… Что-нибудь другое. Ну, да портниха придумает. Коли и Минангуа не возьмет в четыре дня сшить — к Шумской или к Луизе поедет…
Он оправдывается? Стало быть, его за живое задело. Не хотела она его обидеть вчера, а так, с языка соскочило. Мало ли
что говорят! Марья Орестовна — женщина тонкая, воспитанная совсем на барский манер…
Что же мудреного,
если бы и вышло между ними"что-нибудь". Но вряд ли! Вот она за границу уехала; слышно, на полгода. Около денег ее поживиться?.. Нет! Зачем подозревать?.. Гадко!
Палтусов предчувствовал,
что"крах"для его бывшего патрона наступит скоро. Хорошо,
что он уже более двух месяцев как простился с ним. Паевое товарищество задумано было, в сущности, на фу-фу… Быть может, к весне,
если бы Калакуцкому удалось завербовать двух-трех капитальных"мужиков", — дело и пошло бы. Но он слишком раскинулся. Припомнились Палтусову слова:"хапает", сказанные ему Осетровым. Вот тот так человек!
Она замолчала. Ей вдруг стало очень стыдно и даже немного страшно.
Что за выходка? Зачем она пригласила его? Это видели. Да
если бы никто и не видал — все равно. Будь он другой человек, старичок Кливкин — ее вечный ухаживатель, даже кто-нибудь из самых противных адъютантов Виктора Мироныча… А то Палтусов!
— Ничем не оградите. Уж позвольте вам заметить,
что тогда вы сгоряча такую сделку предложили супругу-то… Он парень не глуп, сейчас же смекнул,
что ему это на руку… Ступай на все четыре стороны, вот тебе, батюшка, пенсиону тридцать тысяч, долги твои все покроем, а
если тебе заблагорассудится, голубчик, еще навыпускать документиков — мы с полным удовольствием…
А Тася шла задумавшись. Она чувствовала,
что ей, генеральской дочери, придется долго-долго жить с купцами… даже
если и на сцену поступит.
— Да-с, monsieur Палтусов, — перебил Леденщиков и встал, — но я должен вас предупредить,
что если вам не угодно будет до вечера послезавтра пожаловать к нам со всеми документами… я должен буду…
— Вот
что, дорогой Иван Алексеевич, — начал горячее Палтусов и подался вперед корпусом, — взбесился я на этих купчишек, вот на умытых-то,
что в баре лезут, по-английски говорят!
Если б вы видели гнусную, облизанную физиономию братца моей доверительницы, когда он явился ко мне с угрозой ареста и уголовного преследования! Я хотел было повести дело просто, по-человечески. А потом озорство меня взяло… Никаких объяснений!.. Пускай арестуют!
— Ха, ха, ха! — разразился Палтусов. — Полноте… Говорю, выплыву. А
если вы увидите,
что я в этой кулаческой Москве сам позапылился, — вы забудете,
что у вас был такой приятель.
Больше трех недель, как Анна Серафимовна ничего не слыхала о Палтусове. Она спрашивала Тасю. Та знала только,
что он куда-то уехал… Надо было решиться — разрывать или нет с мужем. Рубцов продолжал стоять за разрыв. Голова уже давно говорила ей,
что она промахнулась,
что она только себя разорит,
если будет заведовать делами Виктора Мироныча.
А вот теперь ему не стыдно своего"случая", а просто досадно.
Если его
что мозжит, так — неудача, сознание,
что какой-нибудь купеческий"gommeux" [хлыщ (фр.).], глупенький господин Леденщиков, столкнулся с ним, заставляет его теперь готовиться к уголовному процессу, губит, хоть и на время, его кредит.
— Спасибо! — горячо выговорил он. — Ничему это теперь не поможет… Дело началось… уголовным порядком… Внесу я или нет
что следует, прокурорский надзор не прекратит дела… Да
если б и не поздно было… Анна Серафимовна, я бы…
— Я сказал адвокату то же,
что и вам, — горячее продолжал Палтусов. — А ему я прибавил:
если б я был и виноват, то предварительного заключения — ведь меня могут и в острог перевести — одного достаточно, чтобы произвести уравнение, — слишком даже достаточно!..
—
Что же!.. Вам приятнее было бы, чтоб я пошел в чинушки, губернатора добился через десять лет? Тут я идею провожу… не улыбайтесь — идею… Все дело в том: замараюсь или не замараюсь.
Если не замараюсь — ладно!.. И заставлю купецкую утробу признать сметку, какая у меня здесь значится.
Присели они на диван у перил лестницы. Справа, и слева, и против них глядели из золотых и черных рам портреты, ландшафты, жанры с русскими лицами, типами, видами, колоритом, освещением. Весь этот труд и талант говорили Тасе,
что можно сделать,
если идти по своей настоящей дороге. Рубцов точно угадал ее мысль.
— Узнал я,
что брат моей жены… вы знаете, она скончалась… Да… так брат… Николай Орестович начал против вас дело… И вот вы находитесь теперь… я к этому всему неприкосновенен. Это, с позволения сказать, — гадость… Вы человек в полной мере достойный. Я вас давно понял, Андрей Дмитриевич, и
если бы я раньше узнал, то, конечно, ничего бы этого не было.
…Нетрудно предвидеть,
что далее пойдет таким же образом: обыватель-коммерсант все больше будет прибирать Москву к рукам и сам волей-неволей будет поддерживать и высшую культурную жизнь города, между тем как сословные обитатели Поварской, Арбата, Сивцева Вражка и других дворянских местностей,
если они останутся все с тем же духом сословной реакции, обесцветят себя до полного вырождения…"